Михаил
Ринский
ВОЙНА ГЛАЗАМИ
МАЛЬЧИШКИ
ПОВЕСТЬ
(Начало. Первый блог - главы 1-4 из 27)
Светлой памяти моих мудрых родителей
Матвея и Баси Ринских посвящаю
1. ВСТУПЛЕНИЕ. ВТОРАЯ
МИРОВАЯ.
В Европе Вторая мировая война фактически началась ещё в
1938 году, с присоединения Германией Австрии и расчленения, с согласия Запада,
Чехословакии. Но по-настоящему война
заполыхала с 1 сентября 1939 года, с вторжения Германии в Польшу. Фактически
СССР тоже не стоял в стороне, прихватив за это время Западные Украину и
Белоруссию, потом – Прибалтику и Бессарабию, отвоевав территории у финнов. Но
вот и над Советским Союзом сгустились тучи, 22 июня 1941 года грянул
гром, и вихрь Второй мировой войны разметал миллионы семей, в том числе и наши.
В том, что война будет, мало кто сомневался. Но никто не
ожидал такой беспомощности нашей обороны. Все так привыкли к песне:
Если завтра война,
Если завтра в поход, -
Я сегодня к походу готов…
О просчётах Сталина со сроками начала войны, с попытками
оттянуть её начало, всячески ублажая агрессора, о его растерянности в первые
дни войны написано много самыми авторитетными участниками и свидетелями
событий, государственными деятелями, военачальниками и историками. На перепевы
их воспоминаний и выводов, а тем более на рассуждения по этим глобальным
вопросам автор этих строк считает себя не в праве. Но эта жестокая война глубоко
и чётко запечатлелась в памяти мальчика восьми лет в начале и двенадцати – в
конце войны, а в последующие полвека дополнилась
рассказами родителей, родных, прочитанным и осознанным.
Автор счёл своим долгом записать свои военные
воспоминания и всё, что ему известно о его родных и близких, сражавшихся в эти
лихие годы на фронтах, погибавших от рук нацистов, трудившихся и учившихся в
тылу. и о событиях тех лет, если можно так выразиться, «на уровне рядового
состава». Надеюсь, эта повесть не только будет памятью им, но послужит скромным
дополнением, ещё одной иллюстрацией к истории самой кровавой мировой войны.
Повесть «Война глазами мальчишки» бы опубликована в
нескольких газетах, за что автор глубоко благодарен редакторам газет.
Предлагаю читателям эту повесть о войне, как часть общего
повествования о ХХ
веке
моей семьи.
2. НАКАНУНЕ
МОСКВА,
ИЮНЬ 1941-го. ОДИН ДЕНЬ СЕМЬИ.
Быстро летит время: как раз два десятилетия назад
молодые, можно сказать - только из-под хупы Матвей и Бася Ринские оказались в
Москве, оставив в украинском Чигирине прах убитых в погромах отцов, разорённые
черносотенцами дома. Обе их многодетных семьи тогда, как после взрыва,
разметало по странам света, включая Америку.
Из их молодости остались, данк гот – слава Богу, - сами
они да несколько книг на иврите и на идише, которые Матвей, несмотря ни на что,
привёз с собой не так из веры, как из уважения к истокам и родителям. Правда,
теперь он их открывает лишь в праздники и в печали: другая жизнь! И на родном
идише Матвей с Басей говорят только между собой: детям он не привился. Старшая,
Рая, вот уже восьмой закончила, в конце года ей будет уже шестнадцать.
Комсомолка, как и все, только интересы её где-то и вне комсомольской жизни, и
вне школьных программ, хотя учится нормально. Всё у неё великие в голове.
Дизраэли, говорит, сказал: «Я поставил себе в правило верить в то, что
понимаю». Загадочно как-то говорит, А кто такой Дизраэли? Великий еврей,
говорит. И всё.
А младший, Миша, в свои восемь всё по учебникам старшей
сестры шастает. Только в школу должен пойти, а таблицу умножения всю знает и
даже на Новый год стишок сочинил про ёлку и деда мороза. Вот только левша, с
чистописанием нелады. Но всё равно в школе обещали, как начнёт в сентябре,
через месяц его во второй класс пересадить: в первом, говорят, ему делать
нечего. Только со скрипкой что-то не очень у сына получается: отец так
надеялся, платит учителю. Уже года два занимается, слух есть, а интереса –
никакого. Зададут ему Вивальди «Ла-минор» какой-нибудь, отпиликает – и всё. И
не действуют афоризмы отца, вроде: «аз мын лэрнт нышт – вэйст мын нышт» - «без
учения нет умения». А какой еврей не хочет видеть в сыне вундеркинда. Но что
делать: «либ цы убн – кэн мын нышт найтн» - «заставить любить невозможно».
 |
| Матвей Ринский |
В общем, дети, «золт ир хабн асах нахат» - чтоб вы имели
много счастья». Надо бы с ними в Кусково сходить: дворец графов Шереметьевых
там запущен, закрыт, но и пруды, и парк, и красота, и на лодке можно поплавать
– дети любили, когда всей семьёй уходили туда на весь день. После того, как
его, как «частника», выселили из Москвы, несколько лет ушло на кое-какое
обустройство в подмосковном Перово. Только в последнее время он стал выкраивать
время для отдыха с детьми.
И с работой у Матвея в его «скупке мехов» всё в порядке,
было бы здоровье. Мало того: с мехами сейчас, в июне, необычный ажиотаж. Многие
продают, но и многие покупают. Какая-то нездоровая лихорадка, граничащая с
паникой. Оно и понятно: второй год, как Германия, захватив Польшу, Францию,
воюет с англичанами. Советский Союз теперь с немцами – вплотную. Большой кровью
далось отодвинуть финнов.
Тревожные слухи о немецкой возне на границе, о стягивании
войск, о массовом шпионаже, а главное - о том, что большая война вот-вот
начнётся, выбивают из колеи, и те, кто послабее духом, паникуют, причём каждый по-своему: одни покупают всё,
что может пригодиться, другие – продают и копят деньги. Иные, кроме мехов,
предлагают и золото, и «камушки», но Матвей в этих случаях решительно
отказывается: не хочет никакого риска, тем более что, говорят, и сама Петровка
38 провоцирует порой, для проверки.
«Что-то будет»,
произойдёт – это уже не вызывает сомнений. К Матвею в скупку приходит немало
людей осведомлённых: дорогие меха у простого народа – не частая продажа-покупка
пока. Скупка его – в самом центре, в Столешниковом переулке и, мало того, во
дворе центрального московского магазина «Вина и фрукты», поставщика Кремля. Вся
московская знать едет за продуктами в Елисеевский, за тортами – в Филипповский,
а за винами – в Столешников. И часто, повстречав здесь друг друга, норовят
«раздавить пузырёк» за встречу. Но слишком узнаваемы, на улице «на троих» не
сообразишь, да и не тот уровень – вот и заглядывают к Матвею в скупку, благо и
человек хороший, и столы у него достаточно просторные – для расстилки мехов,
конечно, предназначены. А стульев не хватает, так во дворе винного магазина
полно ящиков для бутылок.
Матвей обычно дверь запирает от подобных визитёров:
прежде в окно посмотрит – клиент ли это, свои ли люди или случайные – всяко
бывало. Если пьянь какая – звонит в винный: там служивые постоянно начеку,
придут и уведут, а Матвей их благодарит должным образом. Но «богемотов», как он
называет богемных весельчаков, хозяин скупки принимает: самому интересно
побеседовать и послушать интересных людей, да и меха к Матвею несут они нередко.
 |
| Москва, Столешников переулок, где работал Матвей |
Вот вчера к нему сам Миша Яншин привёл сразу трёх
приятелей-поклонников одновременно - солидных болельщиков «Спартака», как и сам
«Мих. Мих» - так его любя называют. Яншин хотя и уже лет пять возглавляет
Цыганский театр, но больше тяготеет к МХАТу и кино. Но на сей раз разговор у
них быстро скатился со спорта на предгрозовую обстановку, и даже сам юморист
Яншин на сей раз был серьёзен. Приятели были какие-то осведомлённые: речь шла о
силе немцев. Но, как тогда всерьёз считали, и они сходились в том, что ничего
такого нет у Гитлера, чего бы у нас не было. «Мессеры» и «Фоки» у них неплохие,
но и у нас в последнее время «наклепали» достойных штурмовиков, а по части
истребителей – сейчас испытывают то, чего ещё в мире нет: реактивные! А немцы,
говорят, Лондон ракетами грозят атаковать. Но - ничего, у нас тоже кое-что
будет, вот-вот в серию запустят. И танки – тоже не хуже их разработок.
- Приоткрою секрет, - говорит один из приятелей, новые -
с дизельным мотором! - и пояснил, как это важно, только Матвей не расслышал. Он
вообще старался сам не участвовать в таких разговорах – только в юморе. И на сей
раз пресёк:
- Ребята, вы, я
понимаю, все патриоты, только, сами знаете, и «стены имеют уши».
В другом разговоре Матвей узнал, что немцы непрерывным
потоком гонят к восточной границе и солдат, и технику; что через границу в СССР
в последнее время ничего не поставляется, а от нас на запад – десятки поездов.
И даже что в Польше сейчас шьют для немцев непомерно много тёплого белья,
шинелей, варежек… Всё это последнее он узнал от польских евреев – беженцев:
коммунистам и бундовцам на первых порах давали работу и в центральных областях
России, а многие из них получали разными путями сведения из Польши, захваченной
в 1939 году.
От них Матвей знал немало и о том терроре, который
развернули нацисты против евреев, коммунистов, социалистов в Польше, да и в
самой Германии, и по всей оккупированной Европе. Ему, побывавшему в первую
мировую в немецком плену, просто трудно было поверить, что это – те самые
немцы, которые хотя и не братались с пленными, даже вели себя надменно, но во
всяком случае не издевались, ценили труд и уважали ум и практически не различали
пленных по национальности, хотя антисемитские эпитеты от некоторых из них и
тогда можно было услышать.
 |
| Михаил Яншин |
Все рассказчики – евреи, а вслед за ними и сам Матвей, со
временем поняли, какой угрозой для нашего народа стали фашисты, и все недоумевали:
почему интернационалистский СССР
заигрывает с ними? Зачем Сталину это надо? И почему пересажали самых активных
антифашистов из Коминтерна? Тут что-то не так… Тем более, что всё ясней
становилась угроза и немецкого нападения на Союз. Не верили в искренность речей
Гитлера и Риббентропа, которые цитировали газеты.
Младший брат Матвея Меер-Майор Рынский, кадровый
командир-артиллерист, герой «малых войн» с японцами у озера Хасан и на
Халкин-Голе, в письмах намекает – мол, скоро увидимся. Пишет и прямо –
предстоит передислокация части. В сумме – понятно: перебрасывают на запад. Ещё
одно подтверждение…
Мудрый Веня Зускин из Театра Михоэлса, как-то зашедший к
Матвею, напомнил : «Ойбн эс от дих а кушгегебн а ганев, цейл ибер дайне цейн» -
«если тебя поцеловал вор, пересчитай свои зубы».
 |
| Вениамин Зускин |
Мысль о том, что здесь с евреями могут поступить, как там, гнали от себя. Так же, кстати, как на первых порах не могли поверить в свой близкий конец многие респектабельные немецкие евреи и не хотели уезжать из Германии, даже когда Гитлер их ещё выпускал. На памяти у Матвея и Баси были ещё и вероломные обещания властей, а затем погромы времён их молодости. Они понимали, что как тогда, так и в любое время любая власть может использовать евреев как разменную карту в своих играх.
Некоторые визиты для Матвея были настоящими праздниками.
Как-то к нему заглянул сам Иван Семёнович Козловский. Человек с музыкальным
слухом и неплохим голосом, Матвей и сам любил слушать в хорошем исполнении и
классику, и песни. И любил общаться с музыкантами и певцами. Козловского к нему
привёл дирижёр Саша Мелик-Пашаев, когда Иван Семёнович, всегда опасавшийся за
своё горло и не расстававшийся с шарфиками, оказался в дождь с ветром в
Столешниковом переулке. Избегая прилипал – «сыров», - как прозвали его
поклонников за подражание его вкусу на сыры, - Козловский предпочёл укрыться от
дождя у Матвея. Узнав, что Матвей из Чигирина, Козловский, сам из крестьян
Киевской области, тут же перешёл с земляком на «ты», спел дуэтом с Матвеем
«Дивлюсь я на небо» и рассказал пару баек, судя по спокойной реакции Саши -
«дежурных», но Матвею, конечно, интересных. Рассказал, как на банкете в Кремле,
когда его попросили спеть, проходивший мимо Сталин вмешался: « - Нельзя так
ограничивать свободу художника. Товарищ Козловский хочет спеть «Я помню чудное
мгновенье», - и сам улыбнулся своей небезобидной шутке.
 |
| Иван Козловский |
В ответ на свои осторожные вопросы Матвей понял, что
между двумя светилами Большого театра роли условно поделены: если основное
«кредо» Лемешева – Ленский в «Онегине», то у Козловского – герцог Альмавива в
«Севильском цирюльнике», Юродивый в «Борисе Годунове». Упомянул Иван Семенович
и о солисте Ленинградского Мариинского Георгии Нэлеппе, «вызываемом» порой в
Большой на исполнение роли Германа в «Пиковой даме», - любимой опере «самого».
В голосе Ивана Семёновича звучали ревностные нотки, но и уважение к соперникам.
Подобные гости были приятным разнообразием в работе.
Иногда Матвея с женой приглашали на спектакль, а бывало, чтобы посмотреть на интересного
гостя «в работе», они и сами брали билеты, доверяя Рае братишку и прося
кого-нибудь из соседей «подстраховать».
Рабочий день у Матвея кончался в восемь вечера, а то и
позднее: многие клиенты приезжали после работы, а трудились тогда по восемь часов,
а то и больше: вождь работал допоздна, и вся страна должна была подражать ему.
Забежал в магазин за традиционными шоколадками для детей и продуктами,
порученными Басей. Десять минут от Столешникова переулка до метро и двадцать в
метро Матвей, просматривая «Известия», посвятил одновременно и размышлениям о
своих семейных проблемах.
Что же делать? Лето наступило, Рая хочет ехать в лагерь.
Мише перед школой тоже полезно пообщаться с детьми – есть возможность отправить
его в детсад-лагерь под Волоколамском. Бася боится отправлять детей – вдруг
слухи о близкой войне подтвердятся? С другой стороны, самой Басе, с её больным
сердцем, хорошо бы летом отдохнуть от ребят. Да и чего они так уж опасаются?
Москва - за тысячи километров от границы, и даже в случае конфликта доктрина
Красной армии - вести войну на территории противника, отбросив его в первые же
дни. Дай-то Бог… В любом случае детей привезём домой, а дальше – «вус ыз
башэрт, а дус вэт зан» - «чему быть – того не миновать».
 |
| Славянск, 1936 год Бася Ринская(слева) в гостях у сестры Жени Заславской. Дети: Иосиф Заславский (лежит),Рая и Миша Ринские, Клара Одина. |
Надо бы закупить продукты на случай паники, а она,
кажется, неминуема. Хорошо бы консервов мясных, ну и как обычно – соли, сахара,
муки, риса, спичек, свечей. Много не запасёшь: в их хибарке с мышами не
успеваешь справляться. В сарае надо пополнить запас керосина для керосинки и
примуса. Дрова остались с зимы, но на следующую не хватит. Надо срочно добавить
Басе дров и угля на будущую зиму. Война вряд ли ограничится местными
конфликтами: судя по действиям немцев в Европе, включая Францию, Гитлер, как
кто-то выразился, «оборзел» и возомнил себя непобедимым полководцем. Но Россия,
с её просторами, снегами и морозами – не Франция. И так же как России тяжело
далась финская кампания, так и Гитлер тем более подавится Россией. Но и России
в одиночку придётся нелегко.
Более глубокого прогноза у Матвея не получалось. Одно он
знал твёрдо: даже в свои пятьдесят он не сможет себе позволить отсидеться за
чужими спинами. Только, конечно, Басе незачем знать его мысли. Кто знает, может
быть, всё ещё и обойдётся.
Пожалуй, это – ещё одно, что они привезли с собой из
отцовских домов: таких преданных своей семье, как в еврейских местечках, сейчас
уже днём с огнём не сыскать. Отцы-семьянины и еврейские мамы. Вот и вся жизнь
Матвея посвящена семье и детям. Он любит проводить время дома, только времени
этого не так много. Приедет домой уже в десять вечера: ещё полчаса на
электричке от вокзала и минут двадцать пешком.
Сын, наверное, уже ляжет спать. Обычно перед сном
обязательно откроет толстый фолиант книги Альфреда Брема «Жизнь животных»,
подаренную ему. Как-то отец пошутил: «Ман зин от зэр мыт ди хайес. Вэн эр вэг
ойсваксн, вэт эр вэрн нор а коцэф» - «Мой сын очень любит животных. Когда
вырастет, - обязательно станет мясником». Мишутка обиделся и прослезился: «Не
хочу быть мясником!». Отца это обрадовало: сын стал понимать идиш! Мальчик
быстро успокоился, когда отец сказал, что ошибся: у мясников, не в пример
мишуткиным, пальцы толстые. Со временем сын всё лучше понимал шутки отца.
Порой Матвей с Басей затягивали какую-нибудь песню, чаще
украинскую или на идише, и Миша подключался, мыча мелодию, если не знал слов.
Рая редко присоединялась: у неё репертуар был современный. В моду входил джаз,
песни из иностранных фильмов и даже песни Вертинского, невесть как проникавшие
сквозь кордоны. А по радио пели: «Если завтра война…».
 |
| Дети Матвея и Баси Ринских - Рая (старшая) и Миша. 1936. |
Выйдя из электрички и переходя по длинному пешеходному
мосту через многочисленные пути сортировочной станции Перово, Матвей невольно
обратил внимание на то, что на путях
стояли сразу несколько воинских эшелонов. Техника на платформах была прикрыта
брезентом. Значит, «нет дыма без огня». И, значит, всё-таки концентрируют
войска на границах не только немцы, но и наши. Недаром ходили слухи о предупреждениях
Черчилля Сталину насчёт передислокации десятков немецких дивизий из Западной
Европы к советской границе. Так немцы и не решились вторгнуться на Британские
острова, и, видно, поэтому повернули к востоку, прибрав к рукам и Румынию с её
нефтью, а заодно и Болгарию.
Подтверждалось то,
что предвидели посетители Матвея, когда оправдывали Сталина в захвате востока
Польши, Прибалтики, Бессарабии, как буфера при соприкосновении с Гитлером. Да и
население Союза прибавилось числом на несколько миллионов, только евреев –
почти на полтора миллиона. Срочно создали новые союзные республики, но вряд ли
там новая власть так быстро укрепилась. Немцы, конечно, и это учитывали. Говорят,
что там столько их шпионов и саботажников, что вылавливать не успевают. Но
главное – концентрация войск: похоже было, что на границе разворачивалось
соревнование с немцами на опережение, как ещё говорили в первую мировую: «Дэр
лэцтэр лахт а дэр, вэр сы вэт фрирэрт ойсшисн» - «Последним смеётся тот, кто
первым выстрелит».
Стрелять в России есть кому, десятки миллионов можно
поставить под ружьё. А вот учить
стрелять и командовать войсками – некому! И эту загадку никак не могли разгадать
«клиенты» Матвея: почему и за что пересажали весь комсостав армии? Неужто все
предатели? Главное – в такое напряжённое время. Теперь нужны годы, чтобы подготовить
новые кадры, а воевать-то теперь не кавалерией, нужны специальные технические
знания.
Вот почему, догадывались многие, Сталин заигрывал с
Гитлером, всячески оттягивая время неизбежной конфронтации. Он унижался,
позволяя фашистам концентрировать войска, нарушать границу открытыми разведывательными
облётами, делать всё более резкие заявления, уничтожать, наряду с евреями,
коммунистов и социалистов.
Сталин выигрывал
время на формирование кадров, передислокацию войск, поставки новой техники,
подготовку для неё механиков, водителей. Понятно стало и поспешное заключение
только что, в апреле, договора с Японией о нейтралитете: Сталин не хотел пули в
затылок стране или ножа в спину. Этот договор вызвал ярость как немцев, так как
позволил Сталину перебросить дивизии с Дальнего Востока на Запад, так и американцев, так как развязывал руки японцам
в противостоянии с США на Тихом океане.
Вот, наконец, Матвей дома. Поцеловав домашних, первым
делом, чтобы не забыть – телефона-то дома нет - сообщил Басе о своём
окончательном мнении: детей отправить в летние лагеря. И вопрос: всё ли
заготовлено Мише к первому классу? Рая сама о себе позаботится,
самостоятельная, и это хорошо. Вынул гостинцы детям и продукты, купленные по
приказу жены. О предложении запасти кое-что «на всякий случай» скажет перед
сном, как бы между прочим, чтобы не пугать Басю – и так, наверное, в очередях
наслышалась новостей и домыслов.
Умывшись, сел за поздний обед и вспомнил, что, перебирая
в памяти немногое, что у них осталось от жизни в отчих домах в Чигирине, он не
подумал о том еврейском меню, которое его жена привезла и хранит в памяти. О
своём любимом борще и эсэк-флэйш, которые он как раз сейчас ест «в исполнении»
Баси; о гэфилтэ фиш, варнычкес, цимес… Всего не перечесть. Матвей вспомнил, как
ещё сравнительно недавно, в песах – в пасху, приехав с Басей и Мишей из
Центральной московской синагоги, он наслаждался дома таким ассортиментом
еврейских блюд, какого они не могли себе позволить все эти два десятилетия, а о
некоторых он уже и забыл. Вот теперь бы только жить и жить. Скромно, но спокойно.
Неужто и впрямь это удастся – после стольких лет крови, борьбы, голода и
тесноты, подъёмов и падений… «Алавай вайтер ныт эргер» - «дай Бог дальше не
хуже».
К сожалению, не удастся: уже в этом месяце мир
содрогнётся от невиданно жестокого и кровопролитного противостояния гигантов, и
война войдёт в историю России, как Великая отечественная, а в историю
еврейского народа – как Катастрофа, или Холокост.
3. ПАМЯТЬ
Память напрягает мозг и нервы:
Все-таки немало лет прошло.
Стоит ли писать о сорок
первом?
Годы… годы… Былью поросло.
Семь десятков лет с лихого
года.
Только есть ли право эту боль
–
Катастрофу нашего народа –
Очевидцам унести с собой?
С окончания большой войны.
Нет ни Рейха, ни Страны
Советов –
Есть совсем другие две страны.
Семь десятков лет. Путь
долгий, длинный.
Только мир не перестал
скорбеть:
Жертвы миллионные, руины,
Пепелища продолжают тлеть.
Плети и расстрелы в жутких
гетто,
Крематориев палёный дым…
Если позабудем мы об этом,
Значит – до конца не победим.
До сих пор нам не до
сантиментов.
Но отцам и дедам боевым
Символами стали монументы
В память мёртвым и в пример
живым.
Семьдесят. Далёкий срок и
близкий.
Внука автомат к груди прижат.
У подножья строгих обелисков
Свежие букетики лежат.
4. НАЧАЛО
22 июня 1941 года застало меня под Волоколамском, в
летнем лагере, размещённом в бревенчатом здании местной школы. Мы, ребята,
узнали об этом от старших в первые же часы, но лишь на следующий день пожилой дядя в гимнастёрке без петлиц рассказал нам, что началась война, и наша
Красная армия быстро разгромит врага. Я слушал его, а в ушах звучали слова,
которые отец и мама при мне повторяли на идише много раз, вспоминая пережитые
ими войны и погромы:
- Мэ зол нит вайсн дэрфун – чтобы мы не знали этого.
- Но фашисты очень коварны, - говорил дядя, наверное,
бывший командир, - и вы, пионеры и октябрята, должны быть помощниками отцов и
старших братьев и должны быть готовы…
После этого мы дружно пели: «…Мы готовы к бою, товарищ
Ворошилов…» и другие боевые песни. На следующий день старшие группы помогали
освобождать и приводить в порядок убежища, занятые под погреба, рядом со школой, а мы, младшие,
очищали от коры ровные жерди для палок. За несколько дней какие-то дяди поставили
у школы и убежищ ящики с песком и бочки
с водой, сделали нам лопаты, багры – такие длинные палки со стальными крюками.
Мы были горды, что палки для них были наши.
 |
| Миша Ринский перед войной |
Дядя в гимнастёрке, которого мы называли «товарищ
военрук», начал обучать, каждую группу отдельно, как нужно одевать и снимать
противогаз, как правильно его складывать. Для нашей группы были противогазы
маленькие, их было всего несколько штук, и мы их одевали по очереди. Не у всех
получалось, и военрук нервничал.
На второй неделе войны, к вечеру, нам срочно велели
надеть пальтишки и курточки – у кого что было – и повели в убежище, где усадили
на скамьи вдоль стен. Потом от старших мальчишек, некоторых из которых оставили
наверху с баграми, мы узнали, что пролетел, наверное, самолёт-разведчик и что
его, скорее всего, наши сбили, потому что назад он не пролетел. Важничая,
«бывалые бойцы» говорили о «мессерах» и «фоках» со знанием дела, хотя лишь
вчера услышали эти клички вражеских машин от военрука. Через дня два нас снова
спустили в убежище, когда где-то в городке завыла «сирена воздушной тревоги» -
ещё одно новое для нас название.
А потом за мной приехал отец. В первую неделю войны мало
кто забирал детей из лагерей. Предвоенная
доктрина была: на удар - тройным ударом, война – на территории противника.
Значит, верили, так и будет. Но когда разбитые на границах части Красной армии
стремительно откатывались, многие, в том
числе и мои родители, предпочли держать детей при себе. Мне страшно не хотелось
уезжать: вот-вот исполнялось восемь лет, и меня, как и всех, должны были в этот
день поздравить на утренней линейке. Но
отец был непреклонен: второй раз добираться до Волоколамска – потерять ещё
день, да и дорогое «удовольствие». В общем, пришлось уезжать, и только прощаясь
с ребятами, я понял, как бы им хотелось быть на моём месте. И раньше приезжали
отцы, которым приходила повестка, попрощаться, а то и забрать детей. Мой отец,
которому в этом году исполнялось пятьдесят, призыву не подлежал, а зачем-то
приехал.
- Пап, ты всегда спешишь, - сказал я, подражая маме. -
Военрук говорит, что Красная армия быстро победит!
- Фун дайн муйл ин готес ойрен – из твоих уст да Богу в
уши,- смеясь, ответил отец.
До Москвы добирались поездом часа три, не меньше. На
некоторых станциях стояли подолгу, пропуская эшелоны – ещё одно новое слово - в
сторону Москвы. К столице шли поезда с эвакуируемыми из западных районов, с
заводским оборудованием, но в первую очередь пропускали санитарные, с ранеными:
на их вагонах были красные кресты. Мне,
мальчишке, конечно, были более интересны встречные эшелоны, спешившие из Москвы
на запад, на фронт. В теплушках ехали молодые весёлые военные, в новой форме, с
гармошками, с песнями – сидели, свесив ноги, или стояли у раздвинутых вагонных
дверей. Где им, а мне тем более, знать, что многим из них остались считанные
дни жизни в этой мясорубке…
Ещё интереснее была боевая техника: пушки всех калибров –
в открытую, танки и самоходки в большинстве – под брезентом. Даже папа не знал
всех типов пушек. Много было грузовиков. Хотя жили мы в Перово, недалеко от
огромной железнодорожной станции, на которой чего только не бывало, но военную
технику в таком количестве и разнообразии, как за эти три часа, видеть раньше
не доводилось.
Потом мы с папой ехали трамваем от Рижского вокзала до
Казанского. Какими суровыми стали московские улицы: зелёные одежды людей,
зелёные машины. Вокзалы уже начали маскировать. Перово, где мы жили после того,
как отца, как частника, после НЭПа выселили из столицы, совсем рядом с Москвой.
Только Волоколамск – западнее, километров за 100 от неё, а Перово – с восточной
стороны и вплотную к Москве. Лет через пятнадцать станет столичным районом.
 |
| Пассажирсая платформа ж. д. станции Перово |
На станции Перово пути забиты составами. На площади у
пешеходного моста через пути стояла зенитка, прикрытая зелёной сеткой. Рядом -
красноармеец с винтовкой. Папа сказал, что в первую мировую у него была такая же
винтовка, длинная и тяжёлая, образца 1891-го дробь тридцатого года. Я тогда, с
первого раза, не запомнил, но потом, года через три, мы будем изучать её в
школе, учиться разбирать её затвор, и я вспомню, что впервые услыхал о ней от
отца у зенитки на станции Перово. Вообще-то, сказал папа, у зенитчиков должны
быть карабины, а не винтовки. Остальные бойцы «расчёта», - как назвал команду
пушки папа, - наверное, в той палатке невдалеке.
От станции до нашего дома ещё километра полтора, как
считал отец. Автобусы редки, маленькие и тряские, да ещё и мостовая – булыжная.
Идём пешком. Вот и наш узкий Безбожный переулочек, и наш одноэтажный дом. В нём
живём мы и ещё три еврейские семьи, все выселенные из Москвы, как «нетрудовые
элементы», лет десять назад, когда меня ещё не было на свете.
Мама встретила нас радостно. Варнечкес - вареники с творогом – самое любимое блюдо и
папы, и моё. Отец сразу включил радио и открыл «Известия». Он редко ругался, да
и то только на идише. Очевидно, новости
были такие, что папа не удержался, и в адрес Гитлера понеслось на папо-мамином
идише:
- А, брэхн золстн
дэн коп – чтоб ты сломал себе голову!
Отец, знавший Германию по Первой мировой, не мог простить
немцам, что они не только допустили фашистов к власти, но позволили им убивать
и сами дисциплинированно выполняли их приказы. После начала войны в советской
печати появились статьи и фото зверств фашистов в Польше, в том числе по
отношению к евреям. В лагере нам тоже рассказывали об этом, но только евреев не
упоминали. В газете, наверное, было что-то страшное, потому что отец оторвался
от газеты, резко встал и решительно заявил матери, что сам пойдёт в военкомат.
Наверное, это был не первый их разговор на эту тему.
- Гот бахит! –
Б-же сохрани! – решительно возразила мама. – Тебе же уже пятьдесят, куда тебе!
Вот соседа Фриделя призвали, так ему меньше предела – сорока пяти! А тебе… Да,
Иосиф, твой брат, ушёл добровольцем, так ведь, во-первых, у него, кроме жены,
никого нет, а во-вторых он лет на пять моложе тебя.
- Нет, Баськеле, я
так не могу. Я должен сам быть там. Ты же знаешь: мы всегда во всём виноваты. Я
хочу доказать им всем. Вот только «щель» вам успеть построить. Завтра, пока
Фридель дома, займёмся.
Щелью называлось простое земляное убежище. Слово, ещё
недавно известное немногим, стало на слуху у всех: был приказ рыть щели во
дворах домов для защиты от налётов фрицев – так теперь презрительно называли врага.
На следующий день отец и сосед приехали с работы
пораньше. Сосед наш - Фридрих Ефимович
Хаит. Имя – немецкое, и когда началась война, по его ли просьбе или сами, но
все мы стали его называть Фриделем. Итак, отец с дядей Фриделем выбрали
свободное местечко – небольшой холмик в нашем общем вишнёвом садике и вырыли
длинную яму глубиной почти в их рост. Вдоль всей ямы на дне – как бы длинная глиняная
скамейка – просто вдоль одной из стен не дорыли на полметра. Перекрыли яму
всем, что нашлось в сараях: брусьями, брёвнами, толстыми досками, даже рельс какой-то
в дело пошёл. Сверху накрыли толем - запасливые были. Даже дверь сбили из
досок, вместо петель – какой-то брезент, вместо ручки – кусок палки. Положили
доски и на грунтовую скамейку. На дно досок нехватило, настелили длинных веток.
И в земляные ступеньки спуска ветки втоптали. Потом засыпали землёй и
образовавшийся холмик приказали нам, ребятам- «наблюдателям», притоптать. Учли
всё, кроме дождей.
 |
| Рая Ринская и Клара Одина, мои сёстры, перед войной с дядей Наумом, погибшим в ГУЛАГе |
Рая, моя старшая сестра, ещё не вернулась из лагеря. Она
взрослая, шестнадцатый год, перешла в девятый. Мама с папой за неё не волновались:
самостоятельная! Рая прислала письмо: их лагерь помогает колхозу. А её друзья
Изя Пустыльников и Лёня Дудиловский, уже в армии: перед отъездом приходили
прощаться. Оставили письмо и фотокарточки на память.
- Только бы вернулись», - сказала мама, - а латешн идишн
ингелн – порядочные еврейские мальчики.
Уже в августе воздушные тревоги стали частыми, но пока
это были ещё не массированные налёты, а прорывались отдельные самолёты. К этому
времени уже была организована плотная оборона неба на подступах к Москве. У нас
в Перово, вдоль Пролетарской улицы, расположили огромные аэростаты, которые
запускали на тросах на большую высоту, и ночью на фоне луны и звёзд их можно
было различить. Зенитки встречали вражеские самолёты плотным огнём, и не раз
мне самому приходилось видеть горящие факелы.
 |
| Деревянные домики, из которых состояло подмосковное Перово, трудно было защитить от вражеских зажигалок. |
Но видел я и
факелы горящих деревянных домов, подожжённых зажигалками, которые контейнерами
сбрасывали с фашистских самолётов. Те, которые попадали на крыши, шипя и
разбрасывая искры, скатывались и падали вниз, но порой и застревали, прожигая
кровельное железо и поджигая дерево. Один дом сгорел как раз почти рядом с
домиком, снимавшимся евреями под синагогу, куда отец до войны в праздники брал
меня с собой. Пожарные и все, кто им помогал, ничего не смогли поделать:
соседний домик сгорел.
Хорошо ещё, что отстояли от огня соседние деревянные дома
и синагогу: был сильный ветер, и искры разносило. Прибежавшие со всех сторон,
среди них и отец, гасили вспышки, пуская в ход багры, лопаты, вёдра с водой – у
кого что было. Отец потом говорил маме, что в скромном молельном домике были
ценные старинные вещи и книги, и вообще хорошо, что, спасая святой храм,
обошлись без посторонних. Как я понял из их разговора, всё ценное и святое
решили в синагоге не оставлять. Где хранили, не знаю, но после войны в
молельном домике всё будет так, как будто его и не закрывали года на четыре. (продолжение - в след. блоге)
Комментариев нет:
Отправить комментарий