Михаил
Ринский
ВОЙНА ГЛАЗАМИ
МАЛЬЧИШКИ
ПОВЕСТЬ
5. ОТЕЦ
Отец работал в самом центре Москвы, в Столешниковом
переулке, в скупке мехов. После всего, что пришлось пережить частнику после
НЭПа, от выселения из Москвы до обысков на работе, сейчас у него было стабильно:
авторитет меховщика-специалиста, солидная клиентура, хороший заработок. Он на целых пять лет «перерос» призывной возраст
рядового – 45 лет. Имея к тому же двух детей – школьников, он с чистейшей
совестью мог продолжать спокойно работать или уехать с семьёй в эвакуацию. Так нет же.
Отец всё-таки отстоял очередь в военкомате, и хотя ему
там сказали: « - Куда вы, батя, с вашим-то «полтинником»?», но записали как
добровольца, и в августе пришла повестка. До отъезда отца в конце августа он
сам, не спускаясь в убежище, дежурил во время налётов и чуть что, быстро
приставлял лестницу, взбирался по ней и длинным багром подхватывал и сбрасывал
зажигалки. Учил и меня, и после отъезда отца, когда осенью начались
по-настоящему массированные бомбардировки, я сам, Рая и Люся, дочь соседей, как
могли сталкивали дважды маленькие шипящие огнедышащие существа. Но в одиночку
нам было не поднять лестницу, и только чудом нам удалось отстоять крышу нашего
дома. Хорошо, что, во-первых, крыша у нас была крутая и покрыта кровельным
железом, во-вторых - папа позаботился, чтобы бомбы не застревали, а скатывались
– даже снял жёлоб для сбора воды. В-третьих, нам и соседям по дому просто
повезло. На Перово немцы сбрасывали и
тысячи зажигалок, и мощные фугасы: здесь, недалеко от нас, находились крупные
химзавод и станция.
Отец сбил из досок три ящика, расставил их по разные
стороны нашей половины дома и скомандовал нам с Раей и Люсей принести песок из
кучи в парке. Бочка для воды у нас была только одна. Но зато успели закупить
вёдра до того, как их не стало в продаже. И тут отец подумал вовремя. Помог
папа и соседям второй половины нашего дома и советом, и делом.
Немцы Кусковский бомбят
химзавод.
Бомбы неточно, а может –
умышленно,
Сбоку ложатся, назад и вперёд
На деревянные наши домишки.
Взрыв где-то рядом. Трясётся
земля.
В щели сырой, не достроенной
нами,
Мама прижала рукою меня.
Темень. И боязно. Привыкаю…
Первых бомбёжек неясная жуть,
Первых пожаров багровое
зарево,
Вражеских ястребов воющий звук
В детскую память впечатались
накрепко.
Первый убитый с глазами без
дна –
В жизни до этого мёртвых не
видел.
- Мама, скажи, ну зачем им
война –
Варварам этим, фашистским
правителям?
Мама не знает. Ну как же
понять?
Кто же тогда, если мамы не
знают?
Кто разрешает им убивать?
Кто разрешает? Кто разрешает?
К концу августа воздушные тревоги стали намного чаще. В
сухую погоду мама заставляла нас спускаться в «щель», одеваясь потеплее и
подкладывая за спину к стене брезент так, что он и над головой нависал, и на
сидение спускался. В сырую погоду по стенкам сочилась вода, они были грязные.
Вода стекала и хлюпала под ногами, под досками,которые удалось «достать» и постелить
на пол. В такие дни мы бежали в убежище «на стрелке» - так называлась развилка
Пролетарской и Кусковской улиц, где, в подвале шестиэтажного дома, было
настоящее бетонное убежище. Стояли топчаны, и некоторые приходили с вечера и
спали там до утра. В этом общем просторном помещении случалось всякое. При мне
привели женщину, сошедшую с ума: сгорел дом от зажигалки. Если наш дом спасала
крыша из кровельного железа, то крыши домов, покрытых деревянной «дранкой» -
дощечками типа черепицы,– были беззащитны перед зажигалками. Вот и сгорел её
дом факелом.
 |
| Матвей Ринский |
Как-то, услышав сирену, мы спустились в нашу «щель».
Отец, как обычно, остался в доме: он ставил стул в углу комнаты у печи – «самом
надёжном углу» - и сидел – читал, мигом
выбегая, если слышал стук падающих на крышу зажигалок или осколков зенитных
снарядов. Не помню, сколько времени просидели мы в «щели», когда раздался такой
грохот, что нам показалось - на нашем дворе.
Нас обдало землёй со стен и потолка, снаружи осыпавшейся землёй прижало
дверь так, что отцу пришлось нас вызволять. Тут уж он дал себе волю:
- А донэр ойф дир!
Дик лог зол дир нэмэн! – Гром на тебя! Чёрт бы тебя побрал! – громко
ворчал отец в адрес то ли немецкого лётчика, то ли самого Гитлера, орудуя лопатой.
На следующий день он переделал дверь так, чтобы её можно было открыть внутрь,
если опять присыпет. А пока, едва нас откопал отец, он и мы вслед за ним, позабыв
о тревоге, бросились к месту взрыва. Оказалось, метрах в двухстах от нас, на
краю парка, упала и взорвалась фугасная бомба, как потом говорили, весом не
меньше тонны. Воронка от взрыва глубиной метров семь. Огромный ком земли
взлетел и упал на двухэтажный дом соседей Шориных (я с Сашей Шориным позднее
учился в школе): пробил крышу и полы и развалился в первом этаже, буквально засыпав
комнату и всё в ней поломав и испортив. К счастью, дом устоял, и лишь одного
старика в соседней комнате слегка поранило.
Отец стал вместе с другими соседями расчищать дом,
ремонтировать окна и двери, помогать соседям во всём, что нужно было в первую очередь.
Вообще, в годы войны люди друг другу в беде, как правило, тут же приходили на помощь. Через несколько
дней пострадавший сосед Шорин пришёл с бутылкой и закуской, как принято на Руси,
благодарить Мотю Моисеевича - так отца звали «в миру», а по паспорту – Мордко
Мошкович. Но отец уже уехал на фронт.
Это было уже в августе. Мне было вдвойне обидно: папа не
будет присутствовать первого сентября на таком моём торжестве: «в первый раз –
в первый класс»! Мы всей семьёй пришли вместе с отцом на сборный пункт во
дворе городской школы №1. Оттуда, после
регистрации, построения и переклички, колонна «по четыре» тронулась в направлении
железнодорожной станции, где стоял поезд из «теплушек». Мы с мамой и Раей почти
бежали, чтобы не отстать. Таких, как мы, было больше, чем в самой колонне.
Провожающих не пускали за кювет – канаву по краю станции.
С разных сторон подходили такие же колонны и подъезжали машины с призывниками.
Мы с папой переговаривались через кювет. Он говорил, что обязательно вернётся,
вот только не обещает, что это будет скоро. Все мы старались улыбаться и даже
шутить, но, особенно у мамы, получалось плохо. И когда прокатилась вдоль поезда
команда: «По вагонам!» - мама зарыдала. Я тоже заревел. Рая держалась. Отец,
как и многие, перепрыгнул через кювет и, очень серьёзный, расцеловал нас, а мы
– его. Потом он вернулся и поднялся по вертикальной лесенке в «теплушку». Прошло ещё не меньше получаса, пока поезд
тронулся. Где-то под Москвой их должны были обмундировать и провести подготовку.
Какое время будут обучать и куда потом – мы не знали. Судя по составу, их, пожилых
и юнцов, отправляли в ополчение, на
защиту Москвы.
Война. И гари запах.
Зениток первый залп.
«Ну что ж, пора на запад», -
Он буднично сказал.
Свой дом, жена и дети,
И возраст уж не тот:
Пятидесятилетие
Отметил он в тот год,
И в райвоенкомат
Его никто не звал.
«Ну что ж, пора на запад», -
Он буднично сказал.
Он был сугубо штатским,
Совсем не боевым:
И вид - не из солдатских,
И ростом средний был.
И не любил он войны,
И пыль дорог, и грязь,
И говорил спокойно,
И ел не торопясь.
Но новичком он не был
И знал, на что идёт:
Ещё в начале Первой
Отец попал на фронт.
По Первой, по гражданской
Прошёл он «от и до».
Он был сугубо штатский,
Но
было слово: «Долг».
И рядом с комсомольцем,
В шинели боевой,
В отряде добровольцев -
Еврей немолодой.
И двинулись колонны
Из мира - под свинец...
Их были миллионы -
Таких же, как отец.
6. ОСЕНЬ 1941 ГОДА
«В первый раз – в первый класс»! В
моей детской восторженной душе – смесь радости, гордости, любопытства и
робости. Стою в шеренге класса и ищу глазами маму и сестру Раю, которая решила
опоздать на свой первый урок в девятом, чтобы доставить удовольствие мне своим
присутствием. Но нет папы – он, наверное, уже воюет. А я так привык во всех
важных для меня случаях стремиться к словесной или хотя бы молчаливой поддержке
отца. С мамой – всё само собой: она и так всегда на моей стороне, ещё и
прослезится - именно в радостных случаях.
Вот и сегодня: слушает речь директора и вытирает глаза. Не одна она. Машу им с
Раей рукой, по команде круто, по-военному поворачиваю налево, и шеренга нашего
класса торжественно входит в двери школы.
Свою первую учительницу Наталью
Алексеевну я запомнил на всю жизнь, хотя она меня учила всего неполный месяц.
Именно она дала мне «путёвку в жизнь», укрепив мою веру в себя и свои если не
возможности, то знания. Это произошло слишком рано, и, излишне рассчитывая на
себя, я со временем «съехал» с Олимпа «вундеркиндов», но по крайней мере до
четвёртого класса включительно я не только был «круглым» отличником, но не
задумывался, что «слегка» не может продолжаться вечно.
Но в то время я пришёл в первый класс
с таким запасом знаний, почерпнутых из учебников сестры Раи, закончившей уже восьмой,
что мне и впрямь в первом классе делать было нечего. Наталья Алексеевна,
несмотря на массу жизненных проблем в её семье, была всему классу как вторая
мама, зная, у кого какое положение в это тяжёлое время. Казалось бы, зачем ей
это, но Наталья Алексеевна поставила вопрос о переводе меня во второй класс,
поставив директора перед необходимостью решения необычной задачи, да ещё и
получения разрешения «сверху». И всё это осенью 1941 года, когда жизнь каждый
день ставила совершенно новые серьёзные проблемы военного времени, требовавшие
немедленного принятия мер.
Тогда вдруг куда-то пропала волокита –
жаль, что только на военные годы. Словом, уже с октября я учился во втором
классе. Мне по-прежнему было легко со всеми предметами, кроме почерка: я не
прошёл курс чистописания в первом классе. Я левша и до четвёртого класса вообще
писал левой, и у новой учительницы этот мой «изъян» понимания не встретил. Но
«не было бы счастья, да несчастье помогло»: отъезд в эвакуацию снял вопрос.
 |
| Бася Ринская |
В школе ребят с каждой неделей
становилось всё меньше: кто семьями уезжал в эвакуацию, кто отправлял детей из
Москвы, которую теперь бомбили ежедневно и целыми армадами самолётов. Порой
бомбили и днём. Нам, мальчишкам, всё было интересно, особенно когда завязывались
воздушные бои и сбивали самолёты, чьи – мы не могли различить. Интересно было
смотреть, как палили зенитчики на своих вертящихся пушках. Осколки их снарядов
тоже могли ранить и убить, поэтому даже кто не спускался в убежище, старался
где-то укрыться. На глинобитных, обшитых досками-«вагонкой» стенах нашего дома,
например, ещё много лет оставались две не залатанные пробоины. По счастью – не
сквозные. Теперь аэростаты поднимали в небо уже и днём, и они парили на разной
высоте, не давая возможности немецким самолётам спускаться к земле и бомбить
прицельно. Так что наш Кусковский химический завод, как говорил папа – очень
важный, работал бесперебойно, из труб непрерывно валил дым.
На нашей огромной станции Перово, в
которую тоже целили фашисты, не раз были взрывы и пожары. Мы гурьбой бегали
смотреть, но обычно пока прибегали, уже место было оцеплено, а тем, кто
оказывался на путях, грозил арест и потом – неприятности родителям. В школе нам
специально внушали – не выходить на пути не только чтобы не попасть под поезд,
но и потому, что взрывов и пожаров ожидали и от диверсантов. Однажды на станции
взрывы слышались один за другим. Говорили, что это была детонация боеприпасов,
и что могло быть гораздо хуже. Рая говорила, что наша железнодорожная школа так
близко к путям, что случись взрыв целых вагонов с боеприпасами, - и от бревенчатой школы останутся обугленные
головешки. А ещё нам внушали в школе и дома – ни в коем случае не поднимать
ничего, что может взорваться или вспыхнуть: не «сработавшие» небольшие
бомбы-зажигалки, снаряды, патроны и даже неразорвавшиеся фугасные бомбы. Всё
это могло свалиться откуда угодно: с вражеского самолёта, из вагона или из
военной машины. Говорили и про то, что могут подбросить диверсанты.
В декабре 1941-го, когда меня уже не
было в Москве, двое ребят из моего второго класса по неосторожности подорвались
на неразорвавшейся при падении бомбе. Один из мальчиков погиб, другой, Витя
Красавин, остался без ноги. С ним я учился с пятого по седьмой классы. Ампутированная
нога у него часто болела, и он приходил в школу то на протезе с палкой, то на
костылях.
Когда попривыкли к бомбёжкам, мама
стала реже отводить нас в большое убежище, а сама даже и в нашу дворовую «щель»
не спускалась – шила дома бельё для армии. Я, делая вид, что спускаюсь в
«щель», на самом деле, стоя у входа, любовался чёрным звёздным небом, перекрещенным
лучами прожекторов, вырывавших из тьмы то аэростаты, а то и самолёт. Если
«фашист» попадал в луч прожектора, его старались не отпустить, и тут же другой
прожектор подключался к «ловле». В перекрестии лучей ослеплённым лётчикам не
всегда удавалось вырваться из «плена», и тут же зенитки, как гончие, начинали
свой учащённый лай. Какое ликование звучало в наших победных криках, когда мы
однажды видели в свете прожекторов шлейф дыма за самолётом, а потом -
высоченный всполох и слышали взрыв. В другие разы – отдалённые вспышки, взрыв
иногда у нас и не был слышан. Зато взрывов бомб было предостаточно.
Нам, мальчишкам, интересно было всё.
Вот восемь девушек в военной форме «ведут» вдоль улицы аэростат от места
поддува газа к месту запуска. Меньше восьми нельзя: унесёт их в небеса. Держат
его за верёвки так, чтобы не задеть провода, подвешенные вдоль и поперёк
мостовой – так мы называли проезжую часть улицы, мощённую булыжником. «Приведя»
аэростат к лебёдке, девушки привязывали несколько его верёвок к тросу так,
чтобы этот огромный баллон сохранял
горизонтальное положение, и запускали на
заданную высоту.
Вот бойцы истребительного батальона и
их помощники из пенсионеров и с предприятий загоняют людей в убежище. Они же
следят за светомаскировкой: чтобы из окон – ни полоски света. Они же первыми
сообщают о пожарах и, не дожидаясь пожарных, которых не хватает, приходят на помощь хозяевам и их соседям. Они же оказывают помощь раненым
осколками и пострадавшим, не дожидаясь санитаров – для этого у «истребков»
брезентовые сумки. «Истребки» - так их любовно и с уважением называют, но
всё-таки, конечно, не на равных с «ястребками» - так мы будем всю войну
называть наши самолёты-истребители и их лётчиков, самых смелых и лучших, как
писали газеты, лётчиков мира.
Помещение «истребков» - у входа в наше
общее убежище в подвале шестиэтажного дома. Там военные, командир с
красными квадратиками в петлицах –
лейтенант, значит. Там и медицина: туда приносят раненых, когда опаздывает
«скорая» - их слишком мало. Здесь я впервые увидел скончавшегося. И ещё здесь я видел пойманного
диверсанта: его «засекли», когда он, укрывшись в закоулке, сигналил фашистским
самолётам. Как сигналил – мы не узнали. Диверсанта со связанными руками бил по
щекам, даже не прикрыв дверь комнаты, командир «истребков» и требовал, чтобы он
тут же выдал остальных: считали, что их несколько вокруг завода. Потом
подъехала военная «полуторка», сигнальщика со связанными руками забросили в кузов
и под охраной увезли.
Со временем мы узнали, что в первые
месяцы войны диверсантов было много. Говорят, ловили и парашютистов, но не в
Перово, во всяком случае – не слыхал. Находили листовки, сброшенные с самолётов
- их требовали тут же уничтожать или собирать и передавать «истребкам» или
милиции. В октябре, в самые решающие дни, истребительные батальоны Москвы
соберут в полки и пошлют на оборонительные рубежи.
Стало трудно с продуктами. Начали
выдавать продуктовые карточки. Забитые «про запас» полки и подпольный погребок
мама старалась не опустошать: зимой будет куда тяжелей, чем осенью, в урожай.
Но всё равно постепенно всё уходило. А потом, к октябрю, всерьёз заговорили об
эвакуации. Одним из доводов было то, что «там» будет легче с продуктами. Но
мама говорила, что, по опыту всех времён, столицу власти всегда поддерживали.
Мама не знала, что делать, а от её Моти, то есть от отца, не было пока писем.
В середине сентября вдруг неожиданно
появился сам отец. Хорошо – мы все были дома. В грязной длинной, не по его среднему
росту, шинели. В ботинках с обмотками. Небритый. Мама, с её больным сердцем,
протянула к нему руки, встала из-за своей машины – и стала оседать. Отец
поддержал её, усадил на диван. Мы с Раей тоже приникли к родителям. От одежды
отца исходил несвежий запах, но для меня в ту минуту это был настоящий мужской
дух.
- Я всего-то до часов пяти утра, до
первых электричек, - сказал отец.
- Ну как же так? Почему? – мама тяжело
поднялась. – Давай-ка тогда сразу греть воду. Снимай шинель – хотя бы почистим.
Снимай всё – постираю. Помойся и одень домашнее. И пообедаем. Тогда и
поговорим.
Удивительно, как за несколько месяцев
мама стала самостоятельной. Раньше так чётко всё решить мог только отец. Папа
тоже обратил на это внимание:
- Есть, товарищ командир, - шутливо
отрапортовал он, скидывая шинель и гимнастёрку. А, может, нам с Мишуткой в
баньку сгонять, а? Пока ещё воду нагреем. А так только время выиграем. А,
Мойшеле? – Я, конечно, был «за». Папа одел штатское, и мы почти побежали.
Баня у нас в Перове была отменная:
огромные залы на трёх этажах, с каменными лежаками, с шайками, с парной и
душами, с парикмахерской – и всё это, представьте себе, работало исправно во
все времена, до самой поры персональных ванн. И всего-то в десяти минутах
ходьбы от нашего дома. Конечно, это не «Сандуны», говорил папа, который ходил в
эти московские центральные бани, пока их с мамой не выселили из Москвы. Но в
перовских, говорил папа, было зато просторно и чисто. И хотя один этаж
переоборудовали под «санпропускник» для красноармейцев и ещё кого-то, но в
остальной части всё было по-прежнему.
Обычно мы с отцом приходили сюда минимум часа на два, не минуя ничего из
перечисленного. Но на сей раз мы,
наверное, обернулись за час с небольшим, успев даже постричься, а отец – и
побриться. Дома уже ждал обед; даже чекушка, как называли четвертинку, бутылку
водки на 250 грамм, стояла на столе. Всё армейское, включая гимнастёрку и
галифе, было перестирано и сушилось вплотную к печке.
- Ну что, майне тайере, мин зол тринкен эйхсимхот – мои
дорогие, чтобы выпивать на радостях, - отец первым сел за стол и лихо
откупорил «пузырёк».
Тогда отец рассказал за столом, что
его полк в полном порядке, что их просто «перебрасывают», потому что готовят
решительное наступление. Лишь после войны отец расскажет правду. Полк их никак
не мог противостоять танковой армаде – им выдали всего по гранате. Через их позиции
немцы просто проскочили, оставив полк в своём тылу; потом, неплотно окружив,
начали принуждать к сдаче, методично обстреливая шрапнелью.
Связь практически была парализована.
Стали уходить в лес и на восток, как придётся. Группе отца повезло, хотя и она
успела уполовиниться. Пока собранных проверяли, им не разрешали писать письма.
Потом перевезли под Москву, где им предстояло пополнить формирующуюся часть. До
утра вряд ли что произойдёт, и отца отпустили с тем, что первыми поездами он вернётся.
 |
| Плакат противовоздушной обороны |
Отец расспросил Раю и меня, как у нас
с учёбой. Узнав, что меня переводят во второй класс, не удивился. Одобрил, что
мама стала шить на дому для фронта, сказав, что сейчас это надо, и что он
извиняется, что не генерал, и на его солдатское пособие не проживёшь. Но главное
– отец заявил, что нам надо уезжать из Москвы.
- Я не хочу тебя, Баськеле, пугать, -
сказал он, - но я видел, что «там» пока - дело серьёзное. Правда, по дороге
сюда я видел и много того, что на подходе. Так что надежда есть. Но рисковать
детьми не стоит.
Мама рассказала, как у знакомых
Немировских, не успели уехать, разворовали дом, а потом он сгорел то ли от
зажигалки, то ли кто руку приложил. У нас вроде соседи уезжать не собираются –
ни Феня с Люсей, ни Абрам с Фаней и дочкой из второй половины дома. И Женя
Волович с двумя мальчишками, из той же второй половины, хотя муж на фронте, не
уезжает. Есть кому присмотреть вроде бы. Но днём все на работе и в школе. Да и
вообще – куда она двинется с двумя детьми? Вот тётя Женя, сестра мамы, уехала с
мужем Ушером и сыном Иосифом в Кзыл-Орду, в Казахстан.
- Нет, только не в Казахстан, -
вставила Рая. Папа с мамой промолчали. Это ободрило меня:
- Хочу учиться в своей школе! – чуть
не плача, обиженно сказал я.
- Будь мужчиной, - отец посмотрел на
меня. – И не спеши, дай сказать взрослым. А ехать надо.
- Я говорила с Моисеем, решили – если
ехать, то вместе.
Дядя Моисей Один – родной старший брат
мамы, а его первая жена, рано умершая Марьям и вторая жена Рахиль – родные
сёстры папы. Так уж у них получилось, что «переплелись», как рассказывала мама,
две семьи, Ринских и Одиных, ещё в гражданскую войну. У Моисея и Рахили были
взрослый сын Иосиф, студент, очень умный какой-то, и дочь Клара, моложе Раи.
Клара перешла в седьмой класс, и такая же умная, как Рая. И все уже
большие. Один я был маленький. Обидно.
- Конечно вместе лучше, - сказал отец.
- Жаль, телефонов нет ни у нас, ни у них. Но ты брату напиши, через день
получит. Надо тебе сходить в горсовет, узнать в отделе эвакуации, куда они дают
направления, и Моисею – узнать, может, с работы его дадут.
- Его вообще пока не отпускают: он
занимается доставкой грузов к фронту. Но обещали отпустить. А Рахиль мобилизовали
на рытьё окопов. Но, кажется, сейчас она уже дома.
Семья Одиных жила по другую сторону
Москвы, в Покровском-Глебово, недалеко от канала Москва-Волга. Добираться до
них в те годы, тем более в эти тяжёлые дни, когда транспорт работал с
перебоями, нужно было несколько часов. Ехать к Одиным, оставив нас, или
посылать Раю мама боялась. В телеграмме многого не напишешь. Самой доступной и
ещё работавшей связью была почта: и с нею были проблемы, но в той обстановке
почтари проявили себя с лучшей стороны. И всё же и через Москву почта в лучшем
случае доставлялась через день, а часто и дольше.
Папа прилёг на диван. Мама села рядом.
- Мы с Мишуткой до рынка добежим, там
к вечеру подешевле бывает. Мам, что надо? – Рая подмигнула мне. Я не понял,
почему вдруг надо ей, да ещё со мной, на рынок. Но я был уже воспитан
подчиняться старшим, и хотя хотелось побыть с отцом, но часто ли меня старшая
сестрёнка баловала вниманием?
- Правильно, молодцы, надо помогать
матери, - сказал папа. – Вер эс из фойл, от нит ин мотл – Кто ленив, тому есть
нечего, - изрёк он на идише и сам же перевёл. Какой же это умный язык – идиш, и
сколько знает наш отец!
- Чтой-то ты мне подмигивала?
Сюрпризик какой припасла? – с надеждой спросил я у Раи, когда она, взяв у мамы
деньги и сумку, вышла вслед за мной.
- Ты что, маленький, сам не понимаешь?
– многозначительно изрекла старшая сестра.
-А-а-а, понимаю, - протянул я,
напряжённо думая.
Утром, когда я проснулся, отца уже не
было. На завтрак мама дала Рае и мне по пирожку с картошкой и творогом – успела
испечь отцу в дорогу. Знаю точно, что сама не попробовала: сколько помню – всё
нам да нам с Раей. С папой они иногда ходили в кино, даже в театры – у папы знакомых
артистов немало было. Мама как оденется, - красавица. Рая говорила – хорошо,
что отец у нас не ревнивый. Но как папа ушёл в ополчение, так ни разу даже в
кино не была: куда я, говорит, без Моти. Соседи говорят: настоящая «а идише
мамэ».
Глажу её морщинки:
Старенькая она.
В каждой её сединке
Есть и моя вина.
Мама - на то и мама:
Всё, пожурив,
простит.
Мало ль от нас бывало
Горестей и обид?
Дети для мамы - дети
Вплоть до волос
седых.
Нет матерям на свете
Ближе детей своих.
В жизни своей не знаю
Преданнее людей,
Чтобы как ты, родная,
-
Всё - для своих
детей.
В жизни своей не
помню
Даже и день такой,
Чтоб у тебя заполнен
Был он собой одной.
В жизни тебе подобных
Я не встречал нигде,
Чтобы вот так же
скромно
И без конца в труде.
Всё, что во мне есть
лучшего,
Совесть и сердца стук
-
Всё это мной получено
Из материнских рук.
Всё, что было
хорошего
В нашей, в моей
судьбе, -
Всё это стало
возможным
Благодаря тебе.
Моей новой учительнице во втором
классе явно не нравился мой почерк. Зинаида Ивановна, сама ещё молодая
учительница, всегда и обо всём говорила уверенно и решительно. Когда мама
пришла за мной в школу, Зинаида Ивановна сказала ей, что не понимает, как это
удалось Наталье Алексеевне «скинуть», как она выразилась, меня во второй класс.
«Тут что-то не так просто», - сказала она, явно на что-то намекая.
- Если вы что-нибудь имеете в виду, -
сказала мама без обиняков, - обратитесь, куда следует, как это было принято -
мама не закончила, но и так было ясно, когда и как было принято. В учебниках
Раи были заклеены, вырезаны или перечёркнуты портреты бывших маршалов, а потом
«врагов народа», это их, конечно, разоблачили, «где следует».
- Но у вашего сына не отработан
почерк. Он же левша, как почему-то многие у вас - Зинаида Ивановна осеклась и
посмотрела на маму.
- Да, многие, - спокойно сказала мама,
- сестра моя, например. Это, может быть, потому, что в нашем древнем языке
правописание – справа налево. А на тетрадках в косую сын писал ещё до школы,
лучше у него уже не будет. Но он что, как левша, делает в русском больше ошибок,
чем правши? – намекнула мама и, не дожидаясь ответа и не прощаясь, повернулась
и пошла к выходу. Я – за ней, гордый тем, что, как я не понимал, а чувствовал,
моя простая мама, лучше которой я уже знал арифметику, оказалась не такой уж
простой.
В тот же вечер меня удивила и Рая.
Мама ей рассказала о разговоре с учительницей и начала было советоваться, не
позаниматься ли мне чистописанием правой рукой, пока ещё я на стадии становления, как вдруг сестра
прервала маму вопросом:
- А, может быть, она антисемитка?
Кто такая «она», я понял, хотя до
конца не понимал значения слова. Лишь чувствовал, что для меня это плохо. Мама
скосила на меня глаза и, не отвечая на вопрос, продолжила разговор. Решили
подождать, сначала определиться с эвакуацией.
Мой «скачок» во второй класс имел для
меня ещё одну, как теперь говорят, «негативную» сторону: я стал на год младше
всех ребят в классе, а в восьмилетнем возрасте это очень существенно. Я был
пусть не самым слабым и маленьким по росту, но всё равно из тех, кого можно
было обидеть. Внешне ничто не выдавало мою национальность, в учительских
журналах это не значилось, и в нашем возрасте ни ребята в классе, ни я сам не
придавали ещё этому значения. Меня никто не обижал, но с первых же дней стали
требовать показать домашние задания, поменяться перьевой ручкой – другими
писать не разрешали, - чернильницей-непроливашкой, поделиться промокашкой… Мои
возрастные и, как следствие, физические недостатки компенсировались общим
признанием того, что «слишком много знал».
 |
| Слева и вверху - Меер и Лара Рынские |
Вопрос о нашем отъезде решился, когда
вдруг, без предупреждения, к нам приехал
самый младший брат отца Майор Рынский. В юности он был Меер Ринский, но потом,
в молодые годы, где-то на Украине его записали с ошибками, и так за ним и утвердилось: Майор Рынский. Он
окончил Житомирское артиллерийское училище, стал командиром Красной армии,
командовал артиллерийским дивизионом в составе кавалерийской дивизии в
конфликтах с японцами на Халкин-Голе и озере Хасан, был награждён орденами.
Наша еврейская семья Ринских гордилась таким лихим командиром Рынским в своём составе.
Ещё в Житомире Майор женился на красавице Ларисе и увёз её на Дальний восток, в
село Раздольное, где жили командирские жёны, пока мужья воевали. Там у них
родились два сына: Лёня, на год моложе меня, и Руфа – ещё на два года моложе.
Воинская часть, в которой служил Майор,
перебрасывалась в кавалерийскую армию генерала Доватора. Семьи командиров
остались в Минусинске, Красноярского края: с Дальнего Востока переехали
подальше от японцев, с которыми хотя и заключил Молотов договор о ненападении
незадолго до немецкого вторжения, но ждали от них всякого. Как раз накануне
отправки на фронт в петлицах Майора Рынского вместо четырёх капитанских кубиков
появилась одна майорская шпала.
Так вот, Майор буквально на считанные
часы заскочил к нам и к Моисею повидаться и за это короткое время успел
уговорить обе семьи эвакуироваться к его семье, в Минусинск, где Лариса нас
встретит и поможет устроиться. Договорились, что Моисей уволится, Одины соберутся,
заедут в Перово за Ринскими, и – вперёд!
Мама собрала документы. У Раи был
табель восьмого класса и справка, что она училась в девятом. А мне, кроме
справки о переводе во второй, дали ещё и характеристику, чтобы не было сомнений,
что перевели – её написала Наталья Алексеевна. В военкомате дали справку, что
папа – в армии, потому что эвакуированным семьям военнослужащих полагались
какие-то льготы.
7. ЭВАКОПОЕЗД
Ходили слухи об эвакуации
правительства, а один наш сосед, работавший в метро, говорил, что всё готово к
взрывам и затоплению, чтобы не досталось врагу. И всё же мама сомневалась, надо
ли нам уезжать, но пришло письмо от папы, где он писал, что не уверен, застанет
ли нас это письмо, и следующее напишет в Минусинск. Дядя Моисей с семьёй не
приезжали за нами, и неизвестно было, не передумали ли уезжать. А тут вдруг
соседка, тётя Женя Волович, работавшая в большой нашей Перовской
железнодорожной больнице, приходит к маме:
- Бася Иосифовна, нашей больнице МПС –
Министерство путей сообщения - даёт бронь на билеты для эвакуации, завтра надо
их выкупить. Я пока ехать не могу: от Аркадия с фронта писем нет, куда ему
писать – не знаю. Он не будет знать, где я. Хотите, я вместо себя билеты вам
возьму?
Слово «бронь»я ранее успел услышать по
отношению к освобождённым от призыва в армию, но в смыслах других, как в данном
случае – мест в вагоне поезда - услыхал впервые, хотел, как обычно, спросить,
но осознал из дальнейших слов тёти Жени
 |
| Маскировка Большого театра |
.
В те самые напряжённые в обороне
Москвы дни вот так, без всяких мытарств, получить билеты в поезд, да ещё и
бронированные места – не воспользоваться этим было несерьёзно, тем более – с
двумя детьми: где и как доставать билеты на вокзале, переполненном паникующими
беженцами? Мама очень переживала, что нет никаких телефонов, чтобы связаться с
семьёй дяди Моисея и предупредить их о нашем отъезде: ведь договаривались ехать
вместе. Но – что делать? Другого раза у тёти Жени могло не быть, да и всё равно
вместе с семьёй Одиных на шестерых получить бронь она бы не смогла: у тёти Жени
– два сына, то есть их – трое, и нас – трое.
В общем, мама решила ехать. Тут же написала письмо папе, дяде Моисею и
тёте Ларе в Минусинск.
В последний день, когда я перед нашим
отъездом в эвакуацию был в школе, Зинаида Ивановна предложила нам прочесть
наизусть по стихотворению. Я, помню, продекламировал всё «Бородино». Сбился на
середине и остановился было, но ребята потребовали читать дальше: уж больно
тема подходила ко времени. На Зинаиду Ивановну, наверное, подействовало моё
чтение, потому что попрощалась она со мной тепло. Как и весь класс, вернее не
весь, а те ребята, которые ещё оставались в Москве. Уезжавших у нас, малышей,
не осуждали, но в старших классах было по-разному.
И уже 16 октября, рано утром, мы, с
котомками за плечами, с чемоданом и сумками, вышли, заперев дверь наших комнат
и попрощавшись в общей кухне с тётей Феней и Люсей, попросив их пересылать нам
письма в Минусинск. Мама зашла проститься и к тёте Жене Волович, других соседей
будить не стала.
Так совпало, что 16 октября явилось
самым тревожным днём для военной Москвы. В этот день началась эвакуация из
Москвы наркоматов и посольств, и даже части Генштаба. В ночь на 17 октября
железнодорожники вывезли из Москвы 150 тысяч эвакуированных. А 17-го утром по
радио выступил партийный секретарь Москвы Щербаков, заявивший, что Сталин в
Москве и что столица будет драться до последнего. Но мы уже были в пути.
Электрички не ходили. Пришлось пешком
идти до трамвая на Владимирских улицах, километра три от нашего дома. Не знаю,
сколько времени мы бы шли с тяжёлой ношей, но нам помогли попутчики – дядя и
тётя шли к трамваю, на работу, наверное. Взяли чемодан у мамы и сумки из рук
Раи и моих. Трамваем доехали до Казанского вокзала. Хорошо, что ехали рано
утром: 16 октября днём трамваи на
окраины Москвы уже не ходили. Хотя билеты на поезд у нас были с нумерованными
местами, в нашем «отсеке», как и во всём вагоне, оказалось народу вдвое больше.
Нам ещё повезло: Рая заняла вторую полку, а мама вместе со мной – первую.
Верхние полки для багажа тоже были заняты людьми. Поезд и пришёл к перрону на
посадку, и тронулся с большим опозданием. Мы с таким трудом добирались и
настолько устали от ожидания и посадки, что тут же уснули.
Под утро я проснулся от общего шума,
плача и причитаний. Мама одела мне котомку за спину, сунула сумки в руки, и мы
втроём, вместе с другими пассажирами, срочно покинули поезд. Ещё теснясь в
узком проходе вагона в очереди на выход, я увидел всполохи огня за окнами, а
когда соскочил, с чьей-то помощью, на перрон, понял всё: на путях за нашим
поездом, судя по всему, горели вагоны-теплушки. Какие-то дяди приказывали, не
останавливаясь, отбегать от поезда. Я побежал вслед за Раей и мамой.
По дороге споткнулся о что-то мягкое:
оказывается, в предрассветном полумраке не различил женщину, лежавшую на земле.
Я закричал от ужаса. Мама обернулась, и, наверное, хотела вернуться, но в это
время кто-то крикнул: «Ложись!». Мы не успели лечь, как раздался нарастающий
рёв, и над путями станции низко пронёсся огромный, как мне тогда показалось,
самолёт, строча из пулемёта. В ответ послышались стрекот пулемёта и выстрелы с
земли, но самолёт улетел безнаказанным. Подбежали два пожилых мужчины с
повязками, склонились над женщиной. Один из них крикнул маме:
- Чего встали?!
Мы с мамой быстрым шагом – с
чемоданом-то и вещами – пошли во тьму на зов Раи и увидели контур дома и её
рядом. Теперь только, когда глаза привыкли к темноте, я различил, что мы не одни,
а много народу стекается сюда по сырой, не мощёной пристанционной площади. К
счастью, фашисты больше не вернулись. Я ощутил, что холодно, и сказал маме.
Откуда-то она достала моё пальтишко, потом – Рае и себе.
- Ну, дочка, если бы не ты, нам и
одеть сейчас нечего было бы.
Не раз ещё вспомнит мама, как
Рая, не растерявшись, сняла вещи со
своей полки и вытянула остальные из-под нижней. Вот и сейчас Рая куда-то отошла
и вернулась с дядей, указала на меня, и он нас повёл мимо каких-то серых
бревенчатых домов, остановился у одного из них и постучал в дверь. Наверное, мы были не первыми, потому
что какая-то пожилая женщина открыла нам
и молча провела в угол большой горницы, за русскую печь. Там уже что-то было
расстелено на полу. Сложив вещи, мы с Раей тут же растянулись на полу, и больше
ничего не помню. А утром мама растолкала нас, мы попили какого-то тёплого
ароматного настоя и вышли. На прощанье мама что-то дала женщине и поблагодарила
её, та улыбнулась и сказала что-то маме.
На площади стояла санитарная машина –
фургончик на базе грузовой полуторки. Увозили последних пострадавших из
сгоревших теплушек встречного поезда и раненых при обстреле.
В небольшом вокзале сотни людей
терпеливо ждали. Дяди и тёти с повязками на рукавах следили за порядком. Мама
отстояла в одной из очередей и пришла с каким-то талоном и надписью на наших
билетах. Рассказала, что ночью при налёте наш паровоз повредили, а другого не
было, и наше счастье, что огонь с вагонов военного эшелона, шедшего на Москву,
не перекинулся на наш поезд: там загорелись несколько теплушек, остальные
успели отцепить и отогнать, а наш поезд отогнать вовремя не могли: не было
лишнего паровоза. Поэтому нас высадили. Теперь вместо повреждённого паровоза
пригнали другой, и скоро мы поедем дальше. Мы вышли на перрон. Оказалось, что
«хвост» нашего поезда – из вагонов метро, в Москве на перроне в ажиотаже мы не
обратили внимания. Но они были предназначены для людей, эвакуировавшихся на
небольшое расстояние: на следующей станции их отцепили, а добавили только пару
зелёных пассажирских.
 |
| Дети войны... |
Пока мы ждали посадки, приютились в
вокзале на полу, позавтракали тёплыми картошинами, купленными у местных тут же,
на перроне, и ещё мама нам дала по кусочку колбасы, припасённой из дому. Рая в
бидончике принесла горячей воды из крана на домике с надписью: «Кипяток», и мы
попили из кружек вместо чая, а потом умыли руки и лицо и вытерли полотенчиком,
извлечённым мамой. Уборная примыкала к домику «кипятка»: в морозы они
подогревались одной печкой. Мама ждала меня на улице. Она вообще боялась меня
оставить одного, несмотря на мои протесты.
Разбитый
поезд, и огонь, и кровь,
И женщина
ничком в осенней луже,
И стоном
разрываемые туши
Вагонов –
металлических гробов.
Проносится
невидимый подлец,
Строча
свинцом на бреющем полёте.
Так где же
вы, защитники небес?
Ну что же вы
фашиста не собьёте?
И я, крича,
бегу в ночную тьму –
И падаю. И
вдруг лечу куда-то.
А позже,
помню, в хате, на полу
Лежу,
накрытый бережно бушлатом.
И непонятно
детскому уму,
За что и
бомбы, и из пулемётов.
О, немцы, вы
же люди, почему
По нам, по
женщинам и детям, бьёте?
И снова
поезд. Но в моём мозгу
Запечатлелись
страшные минуты.
И через много
лет я не могу
Забыть
картину этой ночи жуткой.
Разбою, пусть
через десятки лет,
Ни
оправданья, ни прощенья нет.
Нам повезло: больше наш поезд в
подобные переделки не попадал. Да и на станциях не видно было следов
разрушений: очевидно, немецкой авиации хватало работы поближе к Москве. Но
двигались на восток мы очень медленно, подолгу стоя на станциях и пропуская поезда
не только в сторону фронта, но и с техникой и людскими теплушками на восток –
Рая сказала, что эвакуируют заводы. Пропускали и санитарные поезда, их было
немало.
Чем дальше на восток, тем становилось
всё холоднее, и хотя пока на крупных станциях проводницы с помощью пассажиров
запасали уголь, но порой по ночам было очень холодно. Мы спали, натянув на себя
и накрывшись всем тёплым, что у нас было. Мне-то было всех теплей рядом с
мамой, но ей каково было с краю тесной полки. Рае тоже пришлось потесниться и
положить рядом к стенке на своей второй полке девочку лет трёх: женщина с двумя
малышами занимала одну нижнюю боковую полку, и Рая предложила ей помощь.
Женщина была из Курска, ей удалось уехать буквально перед тем, как город заняли
немцы. Через дня четыре, когда часть пассажиров стала выходить и места - освобождаться, женщине досталась ещё одна полка.
А потом вышла и она, угостив нас с Раей на прощанье конфетками «ирисками» и
сказав маме, что у них в Курске было
мало евреев, но тоже были хорошие люди. Мама потом долго вспоминала и, смеясь,
рассказывала об этой женщине. Последнюю неделю мама спала отдельно от меня.
Пока вагон был переполнен, мой кругозор
ограничивался нашим отсеком. Когда же стало свободнее, мне интересно было
пройтись по вагону, присмотреться к его устройству, в то время ещё совсем
неприхотливому: деревянные полки, из которых поднималась вертикально к стене
только средняя, под нижней ящика не было; столик был закреплён наглухо.
Внутренние оконные рамы были без форточек, вентиляция работала плохо и только
при движении, и в вагоне стоял характерный устойчивый запах смеси пота, гари,
никотина. Даже когда людей стало меньше.
Но мне всё было интересно, хотя и не
ново: меня почти каждое лето отвозили в Славянск, к тёте Жене, маминой сестре,
и дяде Ушеру Заславским. Правда, туда, как правило, мы ездили в купейном
вагоне, а не в общем, как здесь И сиденья были мягкие, и ещё давали нам матрацы,
простыни, полотенца. На столиках – салфетки, на окнах – занавески. И молодые
красивые тётеньки в передниках приносили чай в стаканах с подстаканниками.
Здесь тётя – проводница только то и делала, что топила котелок в тамбуре, да
иногда убирала неудобные, с обшарпанными стенами, туалеты, в которых редко была
вода, дверные замки были сломаны, окна заиндевели от мороза…
Слоняясь по вагону, я как-то незаметно
для себя познакомился с Сергеем – так серьёзно он представился. Он ехал с мамой
и старшим братом в Новосибирск. У брата был какой-то примитивный приёмник,
который иметь не возбранялось, а вообще-то приёмники надо было сдать, чтобы не
слушать немецкую пропаганду. Мы всем вагоном с нетерпением ждали новых сводок
Информбюро, тем более, что появились первые сообщения: немцев остановили под
Москвой! Речь шла пока об эпизодах на отдельных направлениях, но всем так
хотелось побед. С Серёжкой мы смотрели в окно и показывали друг другу на всё
для нас новое.
Потом я заговорил с девчонкой –
сверстницей, которая ехала с мамой через отсек от нас. Поводом для знакомства
послужила книжка Гайдара, которую она читала. Я подглядел и сказал, что и у
меня есть дома «Тимур и его команда», и хотя я читал, но ей, пожалуй, рано. Я
ожидал, как уже бывало, что меня уличат в нескромности, но девочка почему-то
только пожала плечами и спросила, в каком я классе. Она мне очень напомнила
Соню из пионерлагеря. Я узнал, что девочку зовут Роза, а маму – тётя Белла, и
что они едва успели уехать из Вильнюса до прихода фашистов. Серёжка, видно,
приревновал и, выходя в Новосибирске, бросил:
- А Розочка твоя – еврейка!
- Ну и что? – не понял я, но Серёжку
уже тянул к выходу старший брат.
Тётя Белла была очень приятная, ещё
молодая, и с нею сразу сдружились и мама, и Рая. Она до войны преподавала музыку
и боялась, что останется без работы. Тётя Белла хотела выйти в Красноярске и
там и остаться, но там у неё никого не было, и в ответ на просьбу дочери она
решила продолжить путь с нами, хотя мама ей честно сказала, что мы и сами едем
«на деревню к дедушке». Роза не поняла, и я гордо пояснил Розе, что это так
говорят, и почему. Зато Роза знала литовский и немного идиш. Когда она мне
продемонстрировала свои познания на идише, я всё почти понял, но сам ответить
не мог. Больше мы и не пытались.
Запасы наши почти иссякли, и приходилось
докупать на станциях. У мамы кончались деньги. Всё-таки недели через три наш
поезд доплёлся до Красноярска. Одевшись потеплей и собрав вещи, мы вышли. Было
людно и шумно. Столько людей в овчинных полушубках и шапках-ушанках я ещё не
видел. Мороз был сильный, а у них у многих вороты распахнуты, уши шапок не опущены.
- Что, им не холодно? – спрашиваю
маму, - а ты мне даже уши шапки внизу завязала.
- Сибиряки, - уважительно говорит
мама. – Они сильные и стойкие!
В прокуренном, неприветливо холодном
вокзале долго ждали поезда на Абакан, столицу Хакасии. После Москвы я никак не
мог понять: что же это за столица, такая неухоженная даже у вокзала. Но Рая
сказала, что город рабочий, здесь добывают уголь, и я должен смотреть другими
глазами. Наконец, из Абакана в каком-то небольшом холодном автобусе, больше
похожем на крытый грузовик, вконец промёрзшие, добрались до Минусинска.
Сибирская глубинка встретила нас морозом градусов далеко за двадцать из
пятидесяти возможных и нередких, чистейшим голубым небом при ярком солнце – ну
точно, как у Пушкина, хотя писал он не в Сибири. И я было начал:
Мороз и солнце. День чудесный!...
Но мама и Рая были так серьёзны, что я
осёкся. Так вот она, э-ва-ку-а-ци-я…
8. ЭВАКУАЦИЯ.
НАЧАЛО.
Так вот он, Ми-ну-синск. Так вот она,
э-ва ку а-ция.
Несмотря на сомнения старших, которых
явно волновала неизвестность, мы с Розой с интересом и оптимизмом разглядывали
то, что удавалось увидеть из очищенной части заиндевевшего окна автобуса. Город
мне сразу понравился тем, что здесь было много незнакомого, не похожего ни на
Москву, ни на Подмосковье и ни на украинский Славянск, а больше я вроде бы
нигде и не успел пожить за свои восемь лет. Центр был весь какой-то ровный,
старинный, двухэтажный. На улицах ещё не намело сугробы снега, но морозно и,
когда дышишь, на краях «ушей» шапки и на шарфике сразу иней, а подольше – и
чуть ли не ледышки. На улицах больше конных саней, чем машин.
Белла с Розой вышли у исполкома: в
автобусе Белле посоветовали обратиться сразу в Отдел культуры: там
регистрировали и помогали с подселением «культработникам». Белла записала адрес
тёти Ларисы, к которой мы ехали, а мама – их фамилию. Я её не запомнил, длинная
литовская. Шофёр остановил для нас рядом с Ачинской, и нам оставалось пройти
совсем немного. По утоптанной пешеходной тропинке мы добрели до дома номер
сорок.
 |
| Минусинск предвоенный |
Большинство бревенчатых домов стояли
фасадами вдоль улицы, нас же встретил высокий глухой забор. Для стука была
сделана какая-то колотушка: потянул ручку – и стук. Но стоило нам только
остановиться у ворот, как за ними раздался грозный лай. В щелку я разглядел
огромного пушистого пса-волкодава, бегавшего на цепи вдоль двора. Цепь верхним
кольцом была надета на натянутую проволоку, кольцо свободно скользило по ней, и
псу было вольготно. Тут же, на ходу натягивая полушубок, вышла женщина и,
цыкнув на собаку, подошла по расчищенной в снегу дорожке к воротам и открыла
нам. Молча кивнув, подхватила в руки две сумки и пошла к дому. – приземистой
некрашеной бревенчатой избе, стоявшей в глубине большого двора. Собака, рыча,
издали уставилась на нас, но дисциплину соблюдала.
На крыльце в одну ступеньку, крытом
навесом, женщина, видно по привычке, потопала ногами в валенках, как бы
стряхивая снег, и открыла невысокую дверь. Мы потопали ногами, как и она, и
вошли сначала в сени, увешанные и уставленные чем-то, а оттуда – в жарко
натопленную большую горницу. Тут же подбежали две девочки года по полтора, за
ними – два мальчика лет семи и пяти.
- Намаялись, однако, - поставив сумки,
повернулась к нам женщина. – Лара вас уже, чай, неделю ждёт со дня на день. И
мы вместе с ней. Вас ведь Басей Осиповной величают?
И дальше: маму все в доме и соседи
звали Осиповной – так, видно, им было привычнее, чем Иосифовна. Хозяйка сняла
полушубок и даже в своём домашнем простом платье поразила статностью фигуры,
правильностью профиля лица и длинной толстой косой. Было ей на вид лет за тридцать,
помоложе мамы.
Мама прежде всего расцеловала
мальчишек Лёню и Руфу, моих двоюродных братьев, и хозяйских девочек Машеньку и
Зиночку. Достала каждому по большой шоколадке «Алёнка», которые папа до войны
нам с Раей всё время приносил. Мне тоже хотелось, но я выдержал: я ведь теперь
тоже был стойкий сибиряк.
Хозяйка представилась Елизаветой
Петровной, провела нас вглубь горницы и показала, куда поставить вещи. Посреди
горницы, как бы деля её на части, была огромная русская печь с лежанками с двух
сторон. Два окна, и ещё одно – в отгороженной кухоньке с небольшой печуркой –
плитой. В глубине – ещё одна перегородка не до потолка с дверью, за ней жили
сами хозяева. Туда мне мама сразу строго-настрого наказала не заглядывать.
 |
| Лариса Рынская |
В горнице вся мебель была, как видно,
самодельная, но прочная: большой шкаф у стены, открытые полки вдоль стены,
большой стол и штук восемь табуреток. Одна металлическая кровать и два дощатых топчана. Ещё под окнами, вдоль
всей наружной стены, недавно сколоченный
длинный стол из свежих струганных досок, на котором лежали все учебники и
тетради и за которым занимались, писали, рисовали. Но главное – была ещё
этажерка со смесью самых разных книг,
частью каких-то старинных, частью предвоенных, от Пушкина и Толстого до
Николая Островского и Фурманова. И растрёпанные детские. Через минуты две из-за
перегородки застенчиво вышла ещё одна девочка лет одиннадцати, старшая дочка
хозяев. Галочка тоже получила «Алёнку». Тут уж мама сжалилась надо мной и
извлекла ещё одну шоколадку, но с условием, что съем после обеда. Елизавета
Петровна тут же попросила Лёню сбегать к маме Ларе на работу, в женотдел. Видя,
что для всех с нами вместе здесь тесновато, мама нерешительно спросила
Елизавету Петровну, не посоветует ли она, где снять комнату. Хозяйка тут же
ответила, что обо всём мама узнает от Лары.
Всё было интересно и ново. Но вот мне
потребовалось в туалет. Хозяйка скомандовала одеться и взять с собой листок.
Руфа вышел со мной, познакомил с собакой. Пёс по кличке Таймыр оказался
добродушным и тут же, обнюхав меня, завилял хвостом. Слева, в глубине двора,
стоял небольшой симпатичный домик, построенный, по виду, сравнительно недавно.
А вот «туалет» был совсем не приветливым: наспех сколоченный из досок, прибитых
к врытым в землю столбам, он даже не имел крыши, и всё его «пополнение» тут же
замерзало, в лучшем случае присыпанное снегом. Даже в сорокаградусные морозы
люди прибегали сюда и наспех пользовались этим
сооружением, которое я долго и просто уборной затруднялся назвать. У нас
в Перове тоже были «удобства во дворе», но была крыша, чистота, плотные двери и
стены, да и морозы не такие. Правда, в Минусинске, окружённом горами, не было
сильных ветров, и поэтому даже пятидесятиградусные морозы переносились легко.
Но тогда меня этот «туалет» испугал настолько, что, вернувшись в дом, я отозвал
Раю и со слезами на глазах сказал, что хочу домой, в Перово. Жёсткая Рая
ответила, чтобы не морочил голову и лучше бы расспросил Галю про школу.
Галя училась в четвёртом классе
начальной школы у рынка, где предстояло учиться во втором и мне. Серьёзная Галя
рассказывала, как взрослая. Школы города, не рассчитанные на такой приток
эвакуированных, были переполнены, за партами сидели по трое, к тому же классы
были небольшими по размеру. Хорошо, что я привёз с собой учебники второго
класса: их не хватало. И несмотря на то что война длилась всего пять месяцев,
уже остро не хватало не только тетрадей, но и любой бумаги вообще. А вот
тетрадей мы с собой взяли мало. Сейчас, перед 7 ноября, в школах была неделя
каникул, а сразу после праздников мне предстояло начинать учиться.
Запыхавшись, прибежала тётя Лара, за
ней – Лёня. Я видел их с дядей Майором фото, но она была ещё красивее.
Расцеловавшись с нами и расспросив про дорогу и про приезд к нам дяди Майора,
от которого, вздохнула она, уже месяца два не было писем, тётя Лариса энергично
и деловито перешла к решению наших проблем. Остаёмся кокое-то время в этой
самой комнате вместе с нею, там посмотрим. Через свой женотдел она попросит со
временем что- нибудь себе и нам. Но хозяева не возражают, если мы ещё у них
поживём. Убедившись, что хозяйка вышла, а Галя не слышит, тётя Лариса сказала
маме:
- Отличные люди, на все сто, и не
антисемиты. А то ведь – сама знаешь, всякое бывает. В общем, сибиряки –
нормальные люди, но есть и бывшая белогвардейщина, осевшая здесь. А сами
хозяева - с Крайнего Севера.
Тётя Лариса рассказала маме, что
хозяева с красивой фамилией Абросимовы перебрались в Минусинск сравнительно
недавно из Норильска, где Василий Иванович, тяжело работая, получил право на
раннюю «северную» пенсию и, купив в
Минусинске двор и старый дом с флигелем, устроился работать начальником
небольшого гаража и собирал деньжонки на
новый дом. Елизавета Петровна, учительница начальной школы, после переезда и
рождения Машеньки не работала. В небольшом флигеле в глубине двора жила её
младшая сестра Аня с дочуркой Зиночкой, ровесницей Машеньки. Аня очень тяжело
переживала горе: всего через три месяца войны, через два месяца после призыва, погиб её муж. Буквально на
днях она получила «похоронку». Её успокаивали, убеждали, что, может быть, это
ошибка, за короткое время войны такое уже бывало, но Анна Петровна страдала
безутешно. Придя с фабрики, где она работала, Аня брала в руки гитару и, рыдая,
пела и пела. Старшая сестра опасалась за её психику и, чтобы не отразилось на
ребёнке, держала маленькую Зиночку у себя.
- Я как чувствовала, что приедете: щей
наварила и пирожков напекла, - перешла тётя Лариса к вопросу, который и меня
уже начал волновать. – Лизочка, - обратилась она к вошедшей хозяйке, - Сегодня
пообедаем вместе, а? Как Вася, сегодня в городе? – к маме: - Если никуда не
уехал, - должен подъехать на обед. – Лёнь, сбегай – посмотри, тётя Аня дома?
Вроде она на бюллетене была.
- Да дома она, всё убивается, однако,
- тётя Лиза не в первый раз произнесла своё «однако», и я тихонько спросил у
Раи, что это она часто повторяет это слово.
- Это присказка такая у северян, -
сказала Рая тихо. Я не понял, что такое «присказка», но не успел переспросить,
как дверь распахнулась, и вошёл, как мне показалось, высокий широкоплечий
человек в чёрной овчине и в чёрной же ушанке, и сразу от него пахнуло бензином.
- А у нас гости, однако! Ну, с
приездом! Как там Москва, стоит? Бьют немца под Москвой! Вот только, как
выезжал из гаража, передавали: катится он к ядрене Фене!
Я краем глаза заметил, как маму
передёрнуло, но она тут же взяла себя в руки, только посмотрев на меня. Василий
Иванович внимания не обратил и, заполонив всю горницу своим мощным голосом,
начал расспрашивать про нашу московскую жизнь, про отца. Услыхав, что отец добровольцем, в его пятьдесят лет, в
ополчении, он вздохнул:
- А вот меня замариновали. У нас
предприятие номерное, бронь. Тут, говорят, тоже кому-то надо работать, одних
баб за руль не посадишь. Молодцы вы, однако, что бы там про вас не говорили.
Вот и Ларин, и твой, Бася – с ходу перешёл на «ты». Нравитесь вы мне. Вот и
женщины у вас красивые, - добавил дядя Вася и сам первый засмеялся.
- Ну это ты брось, - в тон ему
ответила тётя Лара. – Как там про русскую женщину: « Красавица – миру на диво.
Румяна, стройна, высока…» - это всё про твою и нашу Лизу.
- Признаю – дядя Вася взял за руку
жену, накрывавшую на стол. Вот хрен им, фашистам! – вдруг сказал он с силой ни
с того, ни с сего, показал огромную фигу. Извлёк из бокового кармана бутылку
водки, поставил её на стол и пошёл за перегородку переодеваться.
Лёня вернулся: тётя Аня сказала, что
придёт знакомиться завтра, ей не до застолья.
- Горько ей, однако, - вздохнула тётя
Лиза. – Не будем её тревожить.
- Ну-ка, ребята, руки мыть – и к
столу! – скомандовала тётя Лара. Металл в голосе. Командирская жена.
Рукомойник – сразу справа от входной
двери. Над столиком с простой чугунной раковиной, с подставленным под неё
ведром, висел на стене большой плоский прямоугольный бак из кровельной стали,
окрашенной коричневой краской, с краником внизу. На баке были остроумно и
выразительно нарисованы глаза, нос и смеющийся зубастый рот.
- Это наш Мойдодыр, - сказал Лёня.
- Сам читаешь? – спросил я.
 |
| Лёня и Руфа Рынские после войны. |
- Понемногу, - скромно ответил
братишка, чуть склонив на бок голову и в конце слова произнося вместо «г»
среднее между «г» и «х». Как и отец, когда заезжал к нам. Что ж, всю жизнь
среди казаков.
- Моем, моем трубочиста…- приговаривал остроумный уже в свои семь лет
Лёня, пока я умывался. – Завтра мне в сад не идти, праздники, так я тебе тут
всё покажу, - деловито закончил братишка. Самостоятельный парень. И Галя, и он,
и даже пятилетний Руфка – все тут какие-то рассудительные. Сибиряки!
После совместного обеда, который мне
показался самым вкусным из всех – кроме, конечно, маминых – дядя Вася сел в
машину, съездил куда-то и привёз три новеньких топчана, таких же, что стояли в
горнице. И ещё три матраца. Всё это поставили к задней стене, решив устанавливать
топчаны только на ночь, чтобы днём было посвободнее. Всё-таки горница была проходной,
тётя Лиза проводила в кухне немало времени, а Машеньке с Зиночкой надлежало
быть под её присмотром, то есть в горнице. Нужен был простор.
 |
| Минусинск. Театр. |
- Ну как тебе? – спросила тётя Лара у
мамы, когда они ненадолго остались одни. Моё присутствие – не в счёт. – Не
тесно?
- Какие могут быть вопросы в такое
время? – ответила мама и добавила на идише: - Бэсер а бисл, аби гут – лучше
немного, лишь бы хорошо.
- Ну так ин а гутер шу - в добрый час - добавила тётя Лариса. Я
удивился, что она говорит на идише. Она закончила:
- Попросим хозяев – вам надо с дороги
отдохнуть. Завтра устроим баньку. И завтра, шестого ноября, и восьмого
мастерские работают: война. Так что сходим и насчёт работы. Я с утра
могу иногда задерживаться дома, зато вечерами часто принимаем тех женщин,
которые работают днём. В женотделе наше дело главное – помогать жёнам
фронтовиков и просто матерям – одиночкам.
- Мотя обещал написать сюда, к вам.
- Вот и от Майора что-то писем нет
давно. Но сейчас почта, понятно, часто задерживает. Будем надеяться.
- Мэ зол нит вайсн дер фун – Чтоб мы
не знали этого, - закончила мама так, как не раз они с папой любили повторять.
Минусинск.
Небольшой городок –
Деревянный,
сибирский, суровый.
В стороне от
железных дорог.
Без домов
современных и новых,
Без заводов и
фабрик больших.
Был известен
район Минусинский
Только тем,
что Ульянов здесь жил
В
продолжительной ссылке сибирской.
Полноводен,
могуч Енисей.
Минусинск,
этот край изобилья,
Был природною
житницей всей
Необъятной
Восточной Сибири.
Строй высоких
Саянских хребтов,
Как
стеной, этот край ограждает
От морозных
сибирских ветров.
Здесь пшеницы
зерно вызревает.
Здесь
зажиточный сельский район.
Здесь –
простые радушные люди.
Им – спасибо
и низкий поклон:
Мы их добрый
приём не забудем.
Я со здешними
был, как родня:
Если даже
меня задевали, -
За живое не
брали меня,
А шутя
москвичом называли.
С нами хлеб
свой насущный и кров
Полной мерой
Сибирь разделила.
Как бы климат
здесь не был суров,
Нам тепло в
этом климате было.
А когда
затянулась война,
Всё для фронта
страна отдавала, -
И нужда нас
связала одна,
Как и воля к
победе связала.
Завершение блога 2 (глав 5-8 из 27) повести Михаила Ринского "Война глазами мальчишки".
Комментариев нет:
Отправить комментарий