Михаил
Ринский
ВОЙНА ГЛАЗАМИ
МАЛЬЧИШКИ
ПОВЕСТЬ
БЛОГ 3, ГЛАВЫ 9-14
9.
МИНУСИНСК: ПЕРВЫЕ ДНИ И ПЕРВЫЕ УРОКИ
Утром после завтрака тётя Лара повела
маму в швейную мастерскую насчёт работы, а потом обещала показать ей, где что:
магазины, рынок, поликлиника, школа. Городок небольшой – что такое 30 тысяч,
когда у нас в Перове было вдвое больше, не говоря уж о Москве. Но для жизни всё
есть, даже театр. Краеведческий музей Минусинска славится на всю страну. Библиотека,
одна из лучших в Сибири, известна и тем,
что Ленин, будучи в ссылке в Шушенском, где написал свои знаменитые труды,
пользовался библиотекой и хвалил её очень.
За счёт нас, эвакуированных, население
как минимум удвоилось. Но, похоже, жизнь продолжается по всем статьям. Лёня с
гордостью рассказывает мне, как их всем детским садом водили в театр на утренники.
Мы одеваемся: я - своё московское стёганое пальто с кроликовым воротником и
такой же ушанкой, с шерстяным шарфом, на ноги – шерстяные носки и валенки. Лёня
– в овчинном полушубке ниже колен, в такой же ушанке, валенках. Овчинные
рукавички надевает сам и такие же вместо моих варежек предлагает мне: варежки
могут намокнуть и превратятся в ледышки, если будем снежками кидаться. Руфа со
своим насморком остался дома под присмотром тёти Лизы.
Мы с Лёней вышли во двор. Меня ослепил
снег: в солнечное утро он буквально искрился мелкими блёстками. Дорожку во
дворе расчищала высокая молодая женщина в чёрном полушубке и сером платке,
ловко орудуя деревянной лопатой.
- Это наша тётя Аня, - Лёня подвёл
меня к женщине.
- Здравствуйте, - сказал я привычно.
- А-а, пополнение, - буднично
произнесла тётя Аня, продолжая работать. – Милости просим. Тебя как зовут? В
каком классе? Маленький, однако…
Под ярким солнцем заснеженная широкая
Ачинская с деревянными домами и заборами выглядела деревенской, как в книжках
на картинках. Но весёлой, потому что почти на каждом доме были вывешены красные
флаги. Был он и на нашем заборе: как видно, дядя Вася его повесил рано утром,
уезжая на работу. Лёня повёл меня к перекрёстку центральной улицы Шевченко, на
которую и был «нанизан» весь город, протянувшийся, как и эта улица, вдоль
Енисея.
Ещё не дойдя до перекрёстка, мы встретили трёх
мальчишек: высокого, лет двенадцати, и двух коренастых лет по девять. Коля
Крестьянинов был вожаком ватаги ачинских ребятишек. При нём всегда были его
«оруженосцы». После первых же слов знакомства было решено пройтись по главной
улице, чтобы и мне показать, и самим посмотреть предпраздничный центр.
Старые двухэтажные дома центра были
расцвечены красными флагами, портретами вождей и лозунгами: «Враг будет разбит,
победа будет за нами!», « Смерть немецким оккупантам!» Указав на последний, я
прибавил то, что уже ходило по Москве: «…и советским спекулянтам». Должен же
был я внести и что-то своё, как бы вступительный взнос. Ребята начали расспрашивать
про Москву, про налёты, зенитки и аэростаты – словом, про то, что интересно
мальчишкам. А я получил кличку «москвич», а чуть позже, подивившись, что моя
фамилия не Рынский, как у братишки, а через «и», меня ещё и окрестили Папой Римским.
В центре моя память механически
зафиксировала двухэтажное красивое, но требующее ремонта здание библиотеки.
Магазины «Школьно-письменные принадлежности»,
«Гастроном», «Промтовары», «Детские товары» с типовыми для всех городов
безликими вывесками и уже полупустыми полками, несмотря на предпраздничный
день, выглядели буднично. Перед исполкомом на главной площади - деревянная
трибуна, обтянутая к празднику красным крепом. Завтра здесь будет демонстрация.
Мы дошли до большого здания театра,
обращённого главным фасадом к Енисею. Повернули назад, прошли мимо
школы-десятилетки, в которой предстояло учиться Рае в девятом и Кларе – в
седьмом классе. Прошли мимо госпиталя и по одной из поперечных улиц вышли на
окраину города, совсем не далёкую. За нею, всего метрах в трёхстах, вдоль
города протянулась гряда сопок. А на сопках, по всей их длине, как сказали
ребята, - два , а где и три ряда окопов, в которых до сих пор полно оружия и
патронов. Но сейчас всё под снегом, подождём до весны, - сказали старожилы.
Я заметил, что у местных ребят – свой
сибирский говорок, немного окающий, но не по-вологодски, а какие-то отрывистые
окончания слов. У сибиряков лица – широкие, не узкоглазые, но как бы с
прищуром. Если бы из фильма «Два бойца» надо было выбрать олицетворение
русского солдата, я предпочел бы не правильный профиль Бернеса, а широкое лицо
Андреева. Хотя и у Бернеса, не зная заранее, не «заподозришь» еврейской крови.
Во мне и самом никто ни разу не «признавал» еврея, пока я сам не говорил об
этом, да ещё порой и доказательств требовали. Главное доказательство, которое
мне сделали по всем правилам веры
родителей после рождения, у меня всегда было с собой.
Коля Крестьянинов был второгодником в
четвёртом классе. Но не злостным: уроки он мало пропускал, просто у него не
получалось, а думать он, как говорил, не хотел а может быть просто не был
приучен. Периодические рукоприкладства отца - шофёра практически не помогали.
За Колю домашние задания исправно выполняли «придворные». Он не обижал ребят:
не вымогал, не требовал. Наоборот: ему можно было пожаловаться, и тогда он
наказывал обидчиков. И заводилой в компании Коля не был. Просто он руководил
тем, что придумывала большей частью Нинка Водовозова, которую как раз мы
встретили на обратном пути.
Я сразу почувствовал, а Лёня
подтвердил, что атаманша – Нинка. Небольшого роста, она с первого взгляда не
выглядела на свои лет тринадцать-четырнадцать. Лишь послушав её немного
хриплый, совсем не девичий «окающий» говорок, присмотревшись к уже оформившейся
груди, к трезвому, оценивающему взгляду полураскосых глаз, можно было понять,
что она здесь – старшая по возрасту, опыту и по «иерархии». Выслушав доклад
Коли, атаманша подошла ко мне вплотную, посмотрела в глаза:
- Москвич, говоришь? А Сталина видел?
Мал ещё, - резюмировала она и
отвернулась. Лишь гораздо позже я узнал её возраст. Дошли до нашей улицы и
«разбежались» часов до четырёх. Нинка свернула в широко открытые ворота, почти
напротив наших. В просторном дворе видны
были сараи с воротами, несколько саней, длинный бревенчатый дом с несколькими
дверьми и одним длинным крыльцом.
Там-сям во дворе валялись снопы сена.
- Постоялый двор, - сказал Лёня,
проследив за моим взглядом. – Нинка – дочка дяди Феди, он тут как бы распорядитель.
Она как четыре класса кончила, дядя Федя сказал: «Хватит! Для твоей работы
больше не надо!» Она там комнаты убирает. Но почему-то к нам в компашку всё
время приходит. Видно, во взрослые рано ей.
Молодец у меня братишка: соображает!
Всё-таки как часто взрослые недооценивают наблюдательность детей, которые очень
многое подмечают, даже ещё не всё понимая. Я и сам, как и Лёня, тогда тоже не
всё, а, может быть, и ничего не понимал. Но в неплохой детской памяти многое в
подробностях откладывалось, особенно то и те, с чем и с кем знакомился впервые.
А с годами приходили осмысление и оценка.
Мама сказала нам с Раей, что сразу
после праздников, как только мы определимся в первый же день со школами, она
выходит на работу в швейную мастерскую, совсем недалеко от дома, не доходя до
центра. Когда буду приходить из школы, мне Елизавета Петровна поможет
разогреть, а посуду мыть должен научиться сам. А Рая приходить будет позже и
всё делать сама. Когда я попытался выразить, как мне не нравится мыть
посуду и не подождёт ли посуда до
прихода Раи, старшая сестра, уже в который раз, сразила меня цитатой, что
человек должен делать не то, что хочет,
а надо, чтоб хотелось того, что делаешь. Я тогда ничего не понял, но почему-то
не только запомнил цитату на всю жизнь, но и посуду стал мыть и по сей день мою
с удовольствием.
К вечеру дядя Вася истопил баньку,
стоявшую позади дома, и мы с Лёней били его веничком, а потом он «отдраил» нас.
После нас парились женщины и девочки. Воду заранее заготовили, доставая из
глубокого колодца деревянной бадьёй при помощи толстой верёвки, навёрнутой на ворот.
Воду из бадьи переливали в вёдра, а потом – в деревянную большую кадку,
стоявшую в доме, в кухне. В баньку холодную и разогретую в доме горячую воду
вёдрами заранее приносили и разбавляли, для чего там стояли две небольшие кадки
и имелись черпаки. Когда морозы крепчали, колодец как следует утепляли сверху,
а зимой пользовались для питья водой, привозимой водовозами на санях в огромных
бочках с Енисея – там её доставали бадьями из прорубей. А для баньки –
растапливали снег. В летнее время лучшей водой для бани, особенно для мытья
головы, была собранная с крыш дождевая вода.
Из-за разницы во времени с Москвой в
четыре часа, мы ещё не знали о докладе Сталина по поводу 24-й годовщины
Октября, а утром узнали на демонстрации, на которую пошли все вместе – не в
колонны, а просто посмотреть. С трибуны выступали, все заканчивали несколькими
лозунгами во славу вождя, партии и Красной армии и обязательно – «Смерть
немецким оккупантам». И новым, из последнего доклада: « Наше дело правое.
Победа будет за нами». Демонстранты дружно кричали «Ура!», поднимая выше
портреты и транспаранты, размахивая флагами. Мы тоже кричали и размахивали
флажками, купленными мамой. Наверное, никогда в будущем настроение народа не
было так единодушно и искренне, как в эти тяжёлые военные годы. А придя домой,
включили радио - такую же чёрную «тарелку», как у нас в Перове. Радио вело
трансляцию из Москвы, где на Красной площади проходил парад. Выступления
Сталина 6-го ноября на заседании и парад в прифронтовой столице 7-го ноября
подействовали на народ так, как будто победа уже свершилась. И нам они подняли
настроение. Но оставалась горечь оттого, что пока не было писем ни от отца, ни
от дяди Майора.
Восьмого ноября мама вместе с Раей, с
моей посильной помощью, разобрали наши пожитки, разложили по полкам и завесили
их холстиной, которую дала хозяйка. Утром девятого Галя повела нас с мамой в
школу, где училась и сама. Вышли на улицу, примыкающую к базару. Интересно было
смотреть на подъезжающие сани и целые обозы, запряжённые лошадьми, а то и
волами. По дороге заглянули на базар – просто огромную площадь, никак не
огороженную. Небольшая часть её была занята длинными дощатыми прилавками,
параллельными друг другу, а остальная площадь предназначалась для продажи прямо
с возов или саней. Ещё было сравнительно не так морозно, и после осеннего
урожая всё продавалось с саней мешками. Если покупатель загружал погреба
запасами на зиму, - продавец мог отвезти ему купленное прямо на своих санях.
Всё можно было купить в развес с
прилавков, но дороже. Мы с мамой подивились маленьким засоленным арбузам: не
знали, что здесь, в Сибири, арбузы вызревают. В Минусинске делали такой вкусный
домашний варенец, куда даже украинской ряженке. А молоко продавали прямо ледышками
литра на три, замороженными в холодных сенях в специальных глиняных глубоких тарелках,
расширяющихся кверху, чтобы легко было ледышки извлечь. Тогда, осенью 1941
года, на базаре было ещё всего в изобилии, но уже дорого. То ли ещё будет…
 |
| Минусинск. Базарная площадь. Рядом - наша школа. |
В школе нам не обрадовались. Небольшая
начальная школа размещалась в одноэтажном кирпичном здании с небольшими
классами. Наплыв эвакуированных переполнил школу настолько, что пришлось сажать
за парты по трое. Парты стояли и по обе стороны стола учителя, вплоть до передней
стены , так что ребята вынуждены были выходить из-за передних парт, чтобы
увидеть, что написано на отсвечивающей доске.
Нина Николаевна встретила нас усталым,
устремлённым в пространство взглядом. То, что я практически новичок, не
учившийся в первом классе, её не смутило. В ответ на предупреждение мамы, что я
левша и у меня пробел в чистописании, учительница сказала, что всё равно
кончаются запасы тетрадей в косую, скоро и в линейку не будет, так что если это
маму волнует, придётся почерком заняться дома. А вообще-то я и так моложе и
меньше других, поэтому, чтобы ребята не дразнили, лучше бы мне постепенно
перейти с левой руки на правую. В её практике, говорит Нина Николаевна, есть
такой случай.
Разговор перешёл на положение в семье,
и, рассказав про отца, мама в свою очередь услышала, что и у Нины Николаевны
муж на фронте, двое ещё маленьких детишек, младший всё время болеет, и голова
идёт кругом. И в классе – масса проблем у ребят: безотцовщина, а у
эвакуированных и вообще порой ни учебников, ни тетрадей, а то и нет куска хлеба
и тёплой одежды. Она просто не успевает всё охватить.
Мама мало чем могла помочь: в
мастерской предупредили, что придётся задерживаться часов до восьми вечера, а
то и позже, если есть из чего шить. Было тяжело, но не роптали: положение
страны хорошо понимали в народе. У нас ещё было кому присмотреть за детьми. А у
меня ещё и старшая сестра была.
- С моим сыном у вас проблем не будет,
был бы только здоров – и мама постучала по парте. Нина Николаевна наконец-то
улыбнулась, прощаясь с мамой.
Прозвенел колокольчик в руках
дежурного: электрического звонка не было. Кстати, в те годы не было его и в
нашей подмосковной школе. Мама попрощалась и ушла, Нина Николаевна вышла с нею,
а в класс хлынул поток ребят. Началась толкотня у вешалок в заднем углу, где
снимали верхнюю одежду. Я продолжал стоять у стола, и кое-кто из ребят
остановился около меня. Среди них оказался Валька из нашей «ачинской» компании,
«оруженосец» Коли.
- Да это же москвич! Папа Римский! –
громогласно представил он меня. Меня окружили, но тут прозвучало: « - Атас!», и
все бросились по своим местам. Я побежал в угол снимать пальто.
При входе учителя все встали. Я
поспешил вернуться к учительскому столу. Нина Николаевна поздоровалась и
разрешила сесть. Потом спокойно, но властно сказала девочке на третьей парте в
среднем ряду пересесть в крайний ряд, а мне – сесть на её место за парту, где
оставались двое. Мальчик рядом со мной сразу написал мне на лоскутке бумаги:
«Тебя как…». Он не дописал, я приписал свои имя и фамилию, и сосед продолжил:
«Марат Алин». Девочка, третья за партой, не поворачивая головы и только кося
глазами, изображала безучастность.
В первый день Нина Николаевна меня не
вызывала, только подходила и смотрела, что я пишу своей левой. После второго
урока, на большой перемене, нам дали по небольшой, но мягкой и вкусной белой
булочке. Пришёл старший пионервожатый Саша и, по подсказке Марата, я записался
в кружок под громким названием «ансамбль», который репетировал раз в неделю и
иногда выступал, когда просили руководительницу и присылали автобус. Это
интересно, потому что узнаем весь город. Марат рассказывал об ансамбле, как
старожил, хотя приехал с мамой из Ленинграда в сентябре. От его отца тоже не
было писем, и это нас сближало.
После последнего нашего урока к дверям
класса подошла Галя. У них в четвёртом ещё был один урок. Галя вывела меня из
школы на улицу, показала, куда идти и где свернуть к дому, но тут появился мой
одноклассник, сосед - «оруженосец», и Галя приказала ему «взять на прицеп новичка»,
ещё не ведая, что мы уже знакомы. Галя, вышедшая на мороз раздетая, побежала в
школу, а мы с Валькой двинули на Ачинскую, по дороге соревнуясь в попадании
снежками в столбы. Конечно, я, «малолетка» и без опыта, начисто проиграл.
Вечером мы с Раей написали письмо
папе. Рая рассказывала о том, как мы ехали в поезде и как тепло нас встретили.
А я приписал о празднике, демонстрации и школе. Мама пришла поздно и села писать в кухне, одновременно готовя нам
на керосинке на завтра, и закончила письмо уже тогда, когда все давно спали.
Письмо от отца пришло только дней
через десять после нашего приезда. После первой радости вообще от факта
получения письма пришла досада на то, что письмо было отправлено месяц назад, и
мы не знали, что с ним сейчас. Тем более
что, по сводкам Совинформбюро, единственному источнику официальной информации,
враг стоял на самых подступах к Москве, а по словам раненых и эвакуированных -
московское ополчение было разбито. Оставалось только надеяться.
Горечь удваивалась ещё и из-за того,
что и тётя Лара почти с начала войны ничего не знала о дяде Майоре. В
Минусинске было много семей его товарищей по полку, и некоторые из них уже
получили «похоронки» или сообщения от однополчан о пропавших без вести. О
Майоре ничего не было известно. Кавалерийская армия Доватора несла огромные
потери в танковой войне. Была лишь надежда, что дядю, как артиллериста,
направили в какую-нибудь другую часть.
В жизнь класса я вписался, компенсируя
свои естественные «недостатки» - на год моложе, малый рост и то, что левша –
терпимостью к насмешкам, безотказностью в помощи ребятам и участием в классных
делах и делах школы. И как только насмешки потеряли новизну, я стал «одним из
многих», и ко мне интерес пропал, что мне и надо было. А вот мой сосед по парте
Марат, лишённый трёх моих «дефектов», почти отличник и «солист» в «ансамбле»,
но самовлюблённый и стремящийся быть на виду, вызывал отторжение многих ребят
класса, хотя и нравился некоторым девочкам.
Лично я его не отторгал, потому что
уже в том возрасте, по примеру отца, привык ценить талант и прощать ему многое.
Я помнил рассказы отца маме и Рае о «клиентах» его скупки – выдающихся
артистах, музыкантах, режиссёрах, у каждого из которых были свои отрицательные
стороны, но отец к ним относился снисходительно, считая, что главное – то, что
главное: отдача этих людей. Рассказав Рае о Марате и следуя её совету, я
старался и в кружке, и в классе взять у него всё полезное. Главным оказалась
жадность к новому и работоспособность. Понятно, что я в то время не мог бы
сформулировать эти выводы такими терминами.
Возвращаюсь к
стареньким страницам
Памяти. И
думается мне:
Всё-таки
нельзя нам не гордиться
Нашей детской
жизнью в той войне.
Трудно жили.
Хлеб насущный ели,
Только вволю
не было его.
Не сказать,
что вовсе не имели, -
Просто знали:
там – нужней всего.
Где-то там,
на фронте, в землю врыты,
Накрепко
стоят отцы за нас.
Их одеть и
накормить досыта
Был обязан
тыл, - и весь тут сказ.
Надо, чтоб
разбить фашистских гадов.
Надо, чтобы
выстоять в бою.
Было свято
это слово – надо.
Надо было петь, -
и я пою.
Раненым в
госпиталях холодных,
Женщинам,
склонившимся к станкам
Пел наш хор
детей полуголодных:
«Слава
командирам и бойцам!».
Трудно было
всем, и если здраво, -
Враг тогда у
стен Кремля стоял.
Но мы верили
и пели: «Слава!», -
И по всей
России – песен шквал.
С песнею на
смерть вставали роты,
С песнею на
танк с гранатой шли,
С песнями на
дула пулемётов
Тысячи
Матросовых легли.
И в сибирской
школе, сбившись тесно
У едва
протопленных печей,
Мы с горящим
взглядом пели песни:
«Слава! Слава
Родине моей!».
10. ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ
СЕМЬИ ОДИНЫХ
Недели через две после нас в Минусинск, наконец, приехали
Одины. Мама очень переживала оттого, что не получилось уехать вместе с ними, и
волновалась, не зная, что с ними вообще. Вспоминая бомбёжку нашего поезда, она
очень беспокоилась за своего брата Моисея и его семью, самых близких нам
родственников: ведь и первая жена дяди Моисея, покойная Марьям, и нынешняя - тётя
Рахиль были ещё и родными сёстрами папы. Поэтому их дети Иосиф и Клара были как
бы дважды моими братом и сестрой, по отцу и маме. Рае пришлось напомнить мне
это после того, как я невпопад ляпнул маме, что слишком уж она волнуется. Да и
вообще - выехали ли они, и куда? На письма,
которые мама послала им ещё перед нашим отъездом, а потом и со станций по
дороге, ответа не было.
Раньше я совсем и не ведал, какой интересный человек –
мой дядя. Как раз перед приездом его с семьёй в Минусинск я узнал многое из
рассказов мамы тёте Ларисе, когда они поздними вечерами, уложив нас и
приготовив нам, детям, на завтра, начинали долгие рассказы друг другу. Иногда к
ним присоединялись тётя Лиза и Рая. Если сон меня не одолевал, я, затаившись на
своём топчане, слушал их рассказы и многое узнал о своей семье именно тогда.
Чтобы далеко не отвлекаться от главного в моём повествовании, расскажу лишь
коротко самое интересное из того, что подслушал о своём самом старшем дяде.
Правда, ранее, не в этой повести, я об этом писал, но кратко повторю для полноты
и цельности содержания повести.
 |
| Дядя Моисей Один с женой Марьям и сыном Иосифом |
Мама очень любила и уважала своего брата. Иначе и быть не
могло: Моисей был старшим в семье Одиных среди восьмерых детей, из которых ещё
один брат Шимон – Семён - был больным с детства, а остальные шесть - красивые
девочки. Моисей, сильный, лихой и смелый, опекал младших, не давая их в обиду в
небольшом украинском городке Чигирине, где правили бал казаки-антисемиты.
Подростком Моисей тайком от родителей уехал в Одессу. Там он подлежал суду за
помощь революционным морякам, они его спрятали на корабле, и с русской военной
флотилией Моисей приплыл на Дальний Восток. Вернулся домой, чтобы вместо него,
старшего, не призвали в армию больного брата, по законам того времени. Моисей
был забрит в солдаты. и в Первую мировую воевал в российской кавалерии, был
награждён Георгиевским крестом, для евреев – редкий случай.
Вернувшись в годы гражданской войны в Чигирин, Моисей
узнал, что черносотенцы убили его отца, моего деда Иосифа, и надругались над
самой младшей из сестрёнок. О трагедии моей тёти Фени, которой тогда было всего
12 лет, я узнал лишь через десятки лет, а тогда или мама не рассказывала об
этом, или я проспал, а может быть и не понял о чём речь – в свои восемь с
половиной лет.
Моисей, вернувшись, уже не застал мать, мою бабушку Розу,
которая вскоре после трагедии с мужем и дочуркой увезла в Америку её и ещё трёх дочерей:
помогли благотворительные организации и сын Шимон, раньше уехавший в США на
лечение.
Почти одновременно с убийством деда Иосифа погиб там же,
в Чигирине, при налёте банды погромщика Зелёного и мой второй дед, Моше-Моисей
Ринский. Старший из сыновей Ринских, мой отец, тогда ещё тоже не вернулся – во
время Первой мировой вся его воинская часть оказалась в германском плену. После
приезда отца все остававшиеся Ринские и Одины также не задержались в этом
городке. Уехав в Москву, оформили документы на выезд в Америку Моисей с Марьям
– сестрой моего отца, и сам отец мой, Матвей Ринский с сестрой Моисея Басей –
моей мамой. Но в 1924 году советская Россия перестала выпускать, а США –
принимать беженцев. И обе молодые семьи, а с ними и сестра мамы Женя, с
подготовленными на выезд документами остались в Москве. Сняли комнатушки,
устроились работать и стали москвичами. Затем Женя с мужем Ушером Заславским
уехали жить в Славянск, на Украину, а моя мама Бася так и не расставалась со
старшим братом всю жизнь. Обе наши семьи помогали друг другу в сложные 1920-е и
30-е годы, когда Одиным было очень тяжело с жильём и материально, а Матвея
Ринского преследовали как частника и в конце концов выселили из центра Москвы в
Перово. Обо всём этом мама рассказывала тёте Ларе поздними вечерами, и я решил
напомнить читателям, чтобы лишний раз подчеркнуть, как тесно были связаны
московские ветви семей Одиных и Ринских.
Путь в Минусинск для Одиных был очень тяжёлым и
длительным. Отъезд их из Москвы всё откладывался. Во-первых, тётю Рахиль
мобилизовали на неделю на строительство оборонительных сооружений. Во-вторых,
дядя Моисей, доставлявший грузы на фронт, когда немцы были уже под самой Москвой,
несмотря на его возраст далеко за пятьдесят, был в то время нужен в Москве. И
только 16 октября, после постановления об эвакуации столицы, Моисей Один
оформил документы для выезда.
Как раз в тот, самый напряжённый день в Москве начался
всеобщий ажиотаж, во многих случаях на
бытовом уровне переходивший в панику. В такой ситуации и проявляются истинные
характеры, взгляды, поведение людей. В двухэтажном квартирном бараке, в котором
жили люди разных сословий, переселённые, как и Одины, из центра Москвы при его
реконструкции, были и свои хулиганы. Напротив их общей квартиры на втором этаже
жили в достатке евреи Гороховские, а на первом под ними – Татьяна Шиманская, об
антисемитской сущности которой нетрудно было и раньше догадаться. 16 октября,
распалясь спиртным, Татьяна во всеуслышание заявила:
- Моисея и Рахиль мы не тронем, а вот Гороховских –
повесим!
В том, что Моисея Татьяна «амнистировала», нет ничего
удивительного: бывшего кавалериста, награждённого Георгиевским крестом ещё в
Первую мировую, простого рабочего химзавода, общительного соседа Моисея Одина
знал и любил весь двор. К Рахиль, отличной швее и рукодельнице, Шиманская и
другие соседи не раз обращались за помощью.
- Ну а как ты собираешься повесить Яшу Гороховского,
который на фронте? – спросили Татьяну. Яша Гороховский с фронта так и не
вернулся.
18 октября Одины собрали, что можно было унести в
заплечных вещевых мешках, котомках и сумках. Чемоданы не взяли: с ними –
тяжелей. Закрыли свою комнату в общей квартире и поехали в Перово, за Ринскими.
Можно себе представить, как нелегко было им проделать путь длиной даже напрямую не меньше полусотни
километров, с западной окраины Москвы в восточный пригород, когда не ходили
поезда, и единственным транспортом были трамваи. Накануне, 17-го, их движение
прекратили, но назавтра возобновили. Лишь после полудня они вчетвером добрались
до нашего дома. Но нас уже не было. Соседи подтвердили, что мы лишь вчера
уехали в Минусинск. Но то, что нам по случаю удалось получить билеты и что до
последнего мама ждала их, надеясь уехать вместе, эти соседи не знали. И письмо
мамы ещё не дошло. Поэтому обиду дяди Моисея на сестру можно понять.
Что им было делать? На московских вокзалах, как они
узнали за несколько часов пересечения Москвы, творилась буквально паника. Говорили,
что эвакуированных отправляют со станций в Подмосковье, загружая теплушки
военных эшелонов, прибывающих с востока. Единственный путь был – выйти к одной
из станций Горьковской дороги, ближайшей к Перово, так как станции Перово и
Кусково работали только на воинские эшелоны и технику и на эвакуацию
оборудования заводов.
Обходя эти станции, вышли на шоссе Энтузиастов и были
поражены сплошным людским потоком, двигавшимся на восток по обочинам шоссе, и
потоком машин от Мосвы и с военной техникой – к Москве. Вместе с остальными
побрели вдоль шоссе. Вышли к станции Балашиха. Там стоял эшелон, ожидавший
отправки на восток. Каким-то путём дяде Моисею удалось договориться, и их
пустили в одну из теплушек. И так, в холодной теплушке, на наспех сбитых
дощатых нарах, месяц добирались Одины до Красноярска.
Если наш пассажирский поезд тащился свыше двух недель, то
для эшелона товарняка в месячном пути нет ничего удивительного: он пропускал
воинские грузы, эшелоны и поезда в обе стороны. В то время и многие главные
магистрали страны были однопутными. Целую неделю простоял их эшелон в Котласе,
в стороне от главной магистрали, всё по той же причине. И ещё им повезло, что
не потребовали освободить вагоны, которых остро не хватало.
Можно себе представить, что пришлось испытать обитателям
теплушки за этот месяц, когда далеко не у всех были запасы еды, денег, тёплая
одежда. Но в то время удивительно обнаружилось в людях многое: выносливость,
неприхотливость, чувство локтя. На некоторых станциях действовали эвакопункты,
где эвакуированным сутками стоявших в
ожидании поездов можно было получить что-нибудь съестное.
Когда наконец, промаявшись дольше нас, больше месяца, в
пути, да ещё и в более тяжёлых условиях, Одины добрались до Минусинска, об их
приезде мы узнали не в первый день. Обиженный на то, что мы не дождались и
уехали одни, дядя Моисей даже не заехал к нам, а сразу через исполком снял
комнатушку на Утросентябрьской улице, и лишь затем Одины разыскали женсовет – знали,
что тётя Лара работала там. Она рассказала Моисею о нашей эпопее, и ещё до того, как мама, как только узнала,
вместе с Раей и со мной сама пришла к ним, брат признал, что в той обстановке
сестра не могла не уехать без них.
Радости от их встречи не было предела. В тот день я
увидел снова довоенную красавицу-маму, помолодевшую лет на десять. Но не
надолго: оставалась тревога за отца, за нас и заботы – как нас прокормить и
обогреть.
Как и мы, Одины быстро освоились в новой трудной, но
определённой обстановке, ограниченной возможностями небольшого сибирского
города. Дядя Моисей устроился на работу по сбору с местных артелей и из
соседних сёл и отправке на фронт всего того, что они могли изготовить и дать
фронту. Тётю Рахиль устроила моя мама в свою швейную мастерскую, где и сама-то
работала считанные дни. Клара пошла учиться в седьмой класс школы, где училась
Рая.
 |
| Мой двоюродный брат Иосиф Один, в те годы - студент. |
Иосиф уже через месяц уехал в Новосибирск, куда был
эвакуирован Московский институт инженеров транспорта (МИИТ). Летом 1942 года
МИИТ вернули в Москву. Комната Одиных оказалась уже занятой: тогда городские
власти вселяли людей на государственную
жилплощадь без ведома эвакуированных хозяев. Иосифу пришлось поселиться в
закутке-кладовке при кухне. Но там он прожил всего месяц: его мобилизовали в армию.
Хотя у него были с детства проблемы с сердцем, он не стал уклоняться и всю
войну провоевал пулемётчиком.
Со временем от былой обиды остались лишь воспоминания.
Действительно, в той критической обстановке воспользоваться возможностью
нормальной эвакуации было единственно правильным решением, и обижаться на маму
не стоило. В первые же месяцы Одины переехали в большой дом позади театра, в
комнатушку полуподвала. В неё можно было попасть только через комнатку, в
которой жила эвакуированная женщина с ребёнком. Но в той обстановке не роптал
никто.
11. ПЕРВАЯ ВОЕННАЯ ЗИМА
Первая наша зима в
Минусинске не вспоминается буквально ничем хорошим, кроме, пожалуй,
человеческих отношений. Мы жили в тесноте, а главное – в стеснённости трёх
семей из-за различных привычек и вкусов, из-за шести детей самого разного возраста
и воспитания. Тётя Лара и мама переживали оттого, что стали обузой для семьи, у
которой было и без того немало проблем, например у Елизаветы Петровны обострилась
чахотка, и не будь нас, она бы могла изолировать детей в отдельной комнате. И
хотя радушные хозяева сами предложили ещё и нас приютить, нашим мамам от этого было ещё больней. У нас
с собой практически не было ничего, кроме кастрюльки и трёх тарелок, и мама, привыкшая
и любившая иметь всё своё, а главное – не стеснять других, очень страдала и
старалась пользоваться кухней, когда хозяйка и тётя Лара закончат свои дела.
 |
| Я -Миша Ринский - школьник |
С уроками нам тоже было не так просто: Галя обычно делала
уроки в хозяйской комнатушке за маленьким столом, а мы с Раей – в горнице на
длинном столе - настиле под окнами, где у нас лежало всё школьное. К нам
подсаживались Лёня и Руфа – куда их было деть в морозы? И так они много времени
проводили на улице, как можно дольше – только чтобы не обморозиться. Часто к
нам на длинную лавку взбирались Машенька с Зиночкой, которым тоже хотелось
водить карандашом по бумаге – хорошо ещё, что она пока была: тётя Лариса
достала какие-то неиспользованные конторские книги. С карандашами было ещё
сложней.
В этих условиях доброжелательное терпение наших хозяев я
вспоминаю только с благодарностью. Не могу припомнить ни одной размолвки трёх
матерей. Зато с благодарностью вспоминаю пирожки, пышки, крендели, которые
мастерски пекли в русской печи и тётя Лиза, и сестра её тётя Аня и обязательно
угощали всех детей на равных. Со временем им придётся отказаться от этой
традиции: всё труднее будет с продуктами. Карточки «отоваривали» всё хуже.
Какое-то время выручал Василий Иванович, к которому часто обращались за машиной
снабженцы, и он порой мог купить у них и на нашу долю. Иногда его шофёры
привозили из близлежащих деревень мешками картошку, капусту, морковь, муку. В
эту первую зиму мы ещё не голодали, но не всем эвакуированным так повезло с
хозяевами.
Ещё помню, как дядя Вася брал нас с собой на охоту. Шофёр
вёл машину, а мы с дядей Васей и Лёней - в кузове «полуторки», на деревянной
лавке: сидим и ждём. Дядя Вася знает, в каком месте надо подготовиться, встаёт,
снимает рукавицы, оставаясь в шерстяных перчатках, и опирает руки с двустволкой
на деревянные козлы, укреплённые у самой кабины. Яркое солнце, снежная целина
по сторонам дороги, редкий лесок, в основном хвоя, но есть и берёзки – хилые,
не то, что наши, подмосковные. В это время голодные зимой обитатели леса не так
осмотрительны.
Заяц, обдиравший кору берёзки, долго не хотел отрываться
от своей трапезы, но, видя, что урчащая громада приближается, бросился наутёк.
В снегу его скорость невелика. Дядя Вася спокойно выжидает, пока машина
приблизится, насколько позволяет дорога. Потом вскидывает двустволку и, недолго
целясь, стреляет одним стволом и почти вслед – другим. Бедное животное даже не
может подпрыгнуть в снегу, сразу покрасневшем. Молодой шофёр останавливает
машину, выскакивает и в своих высоких унтах, высоко поднимая ноги, бредёт к
жертве. Взяв за задние лапки, приносит и кладёт в кузов, в деревянный крашеный
ящик. Лёне такая охота не впервой, он смотрит с интересом и даже привстаёт,
чтобы рассмотреть зайца в ящике. Я, чтобы не сочли трусом, следую его примеру,
сдерживая подступающую тошноту.
В отгороженной комнате хозяев над кроватями висели две
шкуры: белого медведя – её дядя Вася привёз с севера - и бурого. Не знаю, сам
ли он их убил. А зайцев и лис привозил – я
видел не раз.
Дважды я ездил с дядей Васей на охоту, но, если честно,
не испытывал ни охотничьего азарта, ни удовольствия. Скорее – любопытство.
Кстати, уже в зрелом возрасте, в одной из командировок, мне предложили принять
участие в «ночной рыбалке» на реке Нерль. «Рыбалка» оказалась браконьерским хладнокровным
убийством острогой доверчивой рыбы, выплывавшей на свет мощного фонаря. И в
этот раз я не испытал удовольствия. Так
же, как и в доставании раков из-под коряг в речках Вологодской области, когда
их тут же живьём кидали в костёр и, зажарив, с удовольствием пожирали. Но и эти
совершенные способы умерщвления беззащитных уже устарели…
Признаться, зайчатину я ел. Во-первых, на девятом году
жизни я ещё не мыслил такими философскими критериями. А во-вторых, я был
постоянно голоден: мама получала, насколько я помню, пятьсот рублей; на
карточные пайки, урезавшиеся с катастрофической быстротой, можно было в лучшем
случае не умереть, а буханка хлеба на базаре стоила сто рублей. Оговорюсь:
зимой 42-го ещё, может быть, поменьше стоила, но и тогда уже её было не
прикупить на мамину зарплату. Картошка с капустой у нас в первую зиму, благодаря
Василию Ивановичу, ещё были, а вот на мясо денег не оставалось. А зайчатина так
напоминала мамину московскую курочку, только пожёстче.
Но если бы мне предложили поменять любое блюдо или
последний кусок хлеба на письмо от папы или даже от дяди Майора, я бы, не
думая, согласился – так мы все переживали за них. Писем всё не было, и на маму
и тётю Лару больно было смотреть, когда у них что ни вечер разговор поневоле
переходил сам собой на воспоминания.
12. ПОХОРОННАЯ
И вот, кажется, ещё в январе, когда мы все радовались
победам над фашистами под Москвой, когда немцев отогнали на сотни километров,
вдруг днём Елизавете Петровне почтальон принесла – не бросила в ящик, а
постучала у ворот и отдала молча в руки - небольшой конверт. Сразу чувствовалось
что-то необычное и недоброе в том, что конверт был квадратный, а не
треугольником свёрнутый лист, как стало привычным. И второе – он был явно
казённым, обратный адрес был проштампован.
 |
| Меер Ринский, погиб в звании майора. |
Тётя Лиза дождалась мамы,
вместе они попытались подготовить тётю Лару, но та всё поняла и сказала,
что она – жена командира и уже несколько лет ко всему готова. После чего они
долго плакали все вместе, и мы, дети, вместе с ними. Лёня и Руфа так любили
своего отца, а я его, лихого командира, видел, когда он заезжал в Перово по
дороге на фронт…
«Это – похоронная!» -
Сразу вдруг подумала.
Не своим, казённым
От письма подуло.
Что-то непонятное
Сердце сжало болью:
Форма квадратная,
А не треугольная.
«Это – похоронная?» -
На лице растерянность:
То ли удивление,
То ли неуверенность.
Брат отца…Не стало…
Был кавалеристом.
Как он пел, бывало –
Чисто, голосисто.
Был он на Хасане,
Был на Халкин-Голе…
Но куда с конями
Против танков в поле?
И погиб героем
Генерал Доватор.
Подкосило в поле
И отцова брата.
Два моих двоюродных
Стали вдруг сиротами.
Взгляды стали хмурыми,
Полными заботы…
Помню, как, целуя их,
Мама горько плакала,
Как делила на троих
Мой кусочек сахара.
Разве можно вытравить
Чувство вечной горечи?
Не забыть, не притупить
В сердце боли ноющей.
Слишком много наш народ,
Выстоявши, выстрадал,
Слишком много слёз сирот
В этом веке выплакал.
Пусть полвека, сотня лет -
Для фашистской нечисти
Никакой пощады нет
Ни сейчас, ни в вечности.
На следующий вечер собрались за столом всем домом. Пришла
из своего флигеля и тётя Аня с гитарой. Пришли и Одины с чекушкой, консервами
и.несколькими печёными картофелинами. Дядя Вася привёз бутылку самогона, теперь
всё чаще заменявшего водку, и невесть откуда – целый батон домашней варёной
колбасы. Наверное, сгонял в деревню. Последнее время с бензином стало туго, но
такой уж был дядя Вася: в радости и горе мог последнее отдать. Разве то, что
Абросимовы так потеснились из-за нас, не
говорило само за себя? Мама было вставила, что у нашего народа поминки не
приняты, но дядя Вася сказал, что Майор был не только евреем, но и командиром
Красной армии. Дядя Моисей его поддержал, но, как старший, начал первым и после
нескольких слов на русском прочитал короткую молитву на идише.
Потом пили и плакали, и тётя Рахиль рассказывала о своём
младшем брате, с детства лихом парне, дядя Моисей – о Меере-мальчишке, которого
он учил верховой езде, а мама – о том, как младший брат Меер дразнил старшего
Матвея и Басю женихом и невестой. Тётя Лариса рассказывала, как Майора все
любили в полку. Потом плакали и сквозь слёзы пели любимые песни Майора:
«Тачанку», «Щорса», «Распрягайте, хлопцы, коней…». Тётя Лариса, обычно весёлая
и певунья, на сей раз ни разу не поддержала поющих. Вспомнили и погибшего мужа
тёти Ани, и она, подыгрывая на гитаре, спела его любимую «Когда имел златые
горы» и свою «На муромской дорожке». Выпили и за то, чтобы всё благополучно
было с Матвеем, нашим папой. И снова женщины плакали…
Несколько дней к тёте Ларисе приходили жёны командиров –
«однополчанки», как она их называла. Многие из них уже тоже потеряли мужей и
сыновей: кавалеристы были смертниками в танковой войне. В один из вечеров она
собрала у себя на работе, в женсовете – там было попросторнее – своих сотрудниц
и самых близких из однополчанок, они её привели домой поздно под хмельком, и
тётя Лара, прежде чем заснуть, всхлипывала в темноте. Мама подсела к ней и
молча сидела рядом. Я проснулся от лая пса. У меня тоже были влажные глаза. Но
вскоре я, наверное, уснул.
Ребята нашей ачинской «ватаги», не сговариваясь, как бы
взяли шефство над Лёней и Руфой. Нина Водовозова принесла Лёне самодельные
лыжицы, длиннее тех, что у него были, а старые перешли «по наследству» Руфе.
Наверное, лыжицы по её просьбе выстругал плотник на их постоялом дворе. Мне
Колька Крестьянинов дал попользоваться своими старыми, из которых он «вырос».
Он предлагал обменять, но у меня ничего подходящего для Коли не оказалось.
Последнюю ценность, перочинный ножик, я отдал Лёне. Узнав об этом, Коля
пробурчал мне: «Лыжи оставь себе».
13. И ЗИМОЙ НЕ СКУЧАЛИ
Мы часто, когда
мороз был послабее, отправлялись гуськом к ближайшей сопке и катались с горки
на лыжах. На накатанном месте у нас имелись под горкой трамплины разной высоты,
и каждый выбирал себе по возрасту, сноровке и качеству лыж. Лыжи крепились на
валенки, которые у многих были не по размеру, ноги «болтались», и лыжами было
трудно управлять. Были и специальные
обледеневшие спуски, с которых съезжали кто на фанерке, а кто и стоя. Не помню,
ломали ли ноги, но здорово расшибать локти и коленки, а иногда и лоб о
накатанный твёрдый снег или лёд приходилось и мне.
Посреди нашей широкой Ачинской улицы ребята из
подростковой компашки расчистили участок и залили небольшой каток, обязав нас, «мелюзгу»,
поддерживать его в порядке. Сами они редко пользовались катком: многие уже
работали, а те, кто учился в старших классах, привлекались всё время к каким-то
работам, в помощь военным, колхозам. Мало у кого из нас были настоящие коньки,
хотя бы «снегурочки», уж не говоря о «гагах» и «норвегах». Мы катались на
самодельных деревянных, которые крепились к валенкам верёвками. И тоже часто
разбивались. Но было интересно. И на лыжах, и на коньках Лёня по сноровке
превосходил не только меня, но и ребят постарше.
Если уж зашла речь о нашем зимнем досуге, то нельзя не
сказать о сибирской «чеканочке». Кусочек свинчатки расплющивали до размера
пятикопеечной монеты, но потолще, просверливали две дырки и пришивали круглый
кусок овчины размером в торец консервной банки, мехом вверх. Овчина, как
парашют, снижает скорость падающей свинчатки, которая, из-за своей тяжести,
всегда внизу. По слегка подброшенной падающей свинчатке ударяют внутренней
боковой стороной согнутой ноги в валенке, «чеканка» подскакивает вверх примерно
до уровня груди, и задача – как можно большее число раз подбросить её ударом
ноги, прежде чем она упадёт на землю. Результаты чемпионов не помню, но уж
точно – несколько десятков ударов.
Вечерами мы иногда играли в классические домашние игры –
шахматы и шашки. У дяди Васи были привезённые с севера, специально вырезанные
для него, кажется, из моржовых бивней, но точно не помню. Он ими очень дорожил
и, видно, что-то вспоминал, когда, играя, гладил край широкой доски с
инкрустированным орнаментом по краю. Он меня обыгрывал в шахматы, я его – в
шашки. Пока не уехал в институт мой старший двоюродный брат Иосиф Один,
блестящий шахматист, в будущем кандидат в мастера, я раза три специально ходил
к нему в каморку на Утросентябрьской улице и пытался что-то усвоить из теории
дебютов, чтобы обыграть дядю Васю, но – тщетно. Тогда я отыгрывался на Гале и учил Лёню и даже Руфу,
но моё самолюбие не получало полного удовлетворения. По просьбе тёти Ларисы я
часто, делая уроки, пытался привлечь внимание Лёни к стихам или таблице
умножения, которые мне были заданы. Но, посидев рядом со мной минут десять и
лишь обнадёжив своего учителя проблесками памяти и смекалки, шутник Лёня иносказательно
давал мне понять:
- Мих, а как ты думаешь, сколько сегодня градусов? Меньше
двадцати? Так ребята уж, чай, собрались, а мы…
Возмущённый «педагог» наспех заканчивал уроки в
одиночестве, одевался и вслед за младшим братишкой выбегал на улицу, по пути
обняв и погладив приветливого Таймыра, радостно виляющего хвостом. Так хотелось
побаловать хоть чем-то пса, но у самого уже через час после скудного обеда
сосало под ложечкой.
В школе нам уже давно не давали булочек. а только
маленький кусочек чёрного, с отрубями, хлеба. Я догадывался, почему Лёню, да и
меня самого влекло на мороз: игры отвлекали от чувства голода, а ещё – иногда
Нинка с постоялого двора или кто из местных ребят приносили куски мёрзлого
жмыха, жёстких лепёшек для домашних животных. Немного отогреешь их поближе к
телу – и обгладываешь не спеша, стараясь сохранять видимое безразличие. Другим
«лакомством» были семечки, особенно тыквенные. Лафа! Это слово было тогда,
почти как «кайф» сейчас, только критерии удовольствий были совсем другие.
С нетерпением ждали весны: морозы на голодный желудок
переносить куда труднее. А ещё – надеялись на разгром врага, как обещало нам
радио. Но главным для мамы и для нас с Раей было - скорей бы получить хотя бы
какую весточку от папы. Гибель дяди Майора до предела усилила тревогу мамы.
14. ВЕСЕННИЕ НАДЕЖДЫ
Время шло, наступила весна, а от папы не было никаких
вестей, если не считать то письмо, которое он отправил в Минусинск, ещё когда
мы готовились к отъезду из Москвы. Мама уже всерьёз начала думать, не случилось
ли худшее. Чувство тревоги многократно возросло после похоронной дяди Майора. В
одном из писем из Москвы, полученных дядей Моисеем, говорилось и о том, что
погиб и ещё один из братьев Ринских, Иосиф.
 |
| Иосиф Ринский |
Масла в огонь подливали гадания,
специалистом по которым была Анна Петровна. Она мастерски владела многими
видами определения прошлого, настоящего и будущего. Даже я, иногда случайно
присутствовавший на её «сеансах», знал значение каждой из карт, будь то
«нечаянный интерес», «удар», или «находка» и другие, трудно проверяемые и легко
подгоняемые под любую ситуацию термины.
Знал и последовательность открытия: « для дамы, для дома, для сердца, что было,
что будет, чем дело окончится, сердце успокоит». Сердце «дамы», для которой
гадали, успокаивалось на считанные
минуты, после чего возвращались сердечные спазмы опасений. Мама часто писала
письма, Рая приписывала, я пририсовывал. Но ответ не приходил…
Вечер.
Тишина.
Свечи...
Война...
Слёзы невольно:
Больно...
Больно!
На окне -
иней.
На столе -
фото...
«...Милый,
что ты?
Нет письма,
и я -
сама
не своя...»
Дрожь по коже:
«Только б дожил!»
И озноб:
«Неужто, чтоб
в этот миг?..»
Крик
из души:
«...Пиши!
Дыши!
Жить!
Любить!
Слышишь -
вернуться!..»
Руки не гнутся:
устали.
Мало ль причин?
Всё - сами,
без мужчин.
Холод:
мало дров.
Голод:
мало хлеба.
«... был бы здоров.
Войне бы
скорей конец...
Отец,
слышишь -
дышит
твоё чадо.
Сберегу.
Надо –
и смогу...
Ушёл молодым,
статным.
Каким придёшь
Седым?
Старым?..»
Дрожь.
Дрожь...
«...Жду -
не сдаюсь.
Доживу!
Дождусь!...
Береги себя!
Твоя я...»
Болеть нельзя.
Жить... Жить!
Глаза закрыть
и спать:
завтра вставать
в пять...
Поздний час.
В ночи
погас
огарок свечи...
Весна в Минусинске совсем не такая, как в Подмосковье.
Разве что всё зеленеет, природа пробуждается так же. Но совсем другие краски: и
земля, освобождаясь от снега, ещё во многих местах в бурых «залысинах», и
луговые цветы какие-то немного робкие. А может быть, мне только так казалось.
Зато интересно было следить, как оттаивает могучий Енисей, освобождаясь
постепенно от толстенного льда. Любители – рыбаки, во множестве сидевшие всю
эту голодную зиму у многочисленных прорубей, не сдавались до последнего, даже
когда весь снежно-ледяной покров избороздили трещины, и огромные льдины стали с
треском смещаться. Потом начался настоящий ледоход, и река разлилась на той
стороне на километры, затопив часть острова, разделявшего две её протоки как
раз напротив города. Наш берег – высокий, нам наводнение не угрожало.
Обнажились от снега сопки с верховой стороны города, и
как только подсохла земля, мы с ребятами отправились в окопы, протянувшиеся по
верху сопок. Для ребят всё было привычно, а я радовался каждому патрону, патронташу,
а то и ржавому стволу винтовки или пулемётной ленте, удивляясь, как их до тех
пор никто до конца не собрал. А ведь они пролежали здесь два десятка лет, со
времён гражданской войны.
Зелень, дикие растения стали хорошим подспорьем для нас,
изголодавшихся ребят. На склонах сопок мы по ходу собирали и тут же поедали всё
съедобное – опытные местные всё знали и подсказывали. Особенно ценили и любили
мы черемшу – дикий лучок, притуплявший голод и спасавший зубы от цинги.
Подросла крапива – стали собирать её и относить домой на суп. И какие-то ещё
растения – сейчас уже не помню.
Каждой семье выделили участки земли под огороды. Площадь
участка зависела от количества едоков и состава семьи, от наличия в семье
фронтовиков. И мы получили сравнительно небольшой, но мне казавшийся огромным
участок. И получили мелкую картошку и семена моркови, свёклы, лука, редиски…
Маме и Рае было нелегко вскопать и обработать целинную землю. Немного помог
дядя Моисей. Моей обязанностью было очистить вскопанную землю от сорняков, это
занятие было не из лёгких, болели руки. Постепенно я научился орудовать
лопатой, тяпкой, граблями.
 |
| Бася Ринская с сестрами Горенштейн |
Кроме своего огорода, мы ещё обрабатывали огород дяди
Саши из Москвы по фамилии Красный. Ещё в его семье были престарелые тёти Маня и
Люба Горенштейны и две маленьких девочки Тома и Полина, у которых умерла мама.
Тётушки были старыми коммунистками, ещё со времени их
жизни в Америке, куда они уехали с родителями в возрасте лет тринадцати –
бежали от погромов. В Советскую Россию они вернулись после революции с письмами
от коммунистов США советским руководителям, зашитыми в отвороты пальто, привезя
с собой оборудование для швейной фабрики, закупленное на собранные коммунистами
средства. Бывшие швеи, они и в Москве работали на швейной фабрике, одна из них
– освобождённым парторгом. Они едва не попали под жернова сталинских репрессий,
помогло личное вмешательство генсека коммунистов США.
У них в Минусинске были какие-то особые условия, пенсии
и особые карточки. Им выделили больше
земли под огород, а обрабатывать его было некому. Но это было необходимо, иначе
бы их лишили этого участка. Мы с мамой и Раей помогали им обрабатывать огород,
и потом они нам предложили часть урожая. Но заранее мама с ними не договаривалась,
а просто помогала друзьям. Эта дружба мамы с дядей Сашей и тётушками потом
продолжалась долгие годы, до самой их кончины лет через двадцать после войны.
 |
| Внучки сестёр Горенштейн - Тамара и Полина. |
У мамы вообще в Минусинске было много друзей. Тётя Белла
из Вильнюса и её дочка Роза, с которыми мы ехали в поезде, часто навещали нас,
а мы - их. Мама очень жалела тётю Беллу и Розу: у них погибли все, кто на
фронте, а большую часть семьи уничтожили фашисты немецкие и свои, литовские.
Тётя Белла сдружилась с польскими евреями, особенно с Леоном, которого из
северного лагеря отпустили на поселение. Вообще-то Белла называла его Лазарем –
по документам, но в России все звали его Леоном.
У польских граждан было особое положение: свой комитет,
выдававший им и хорошие английские и американские продукты, и одежду, красивую
и тёплую. Леон ходил в полувоенной форме английского производства – сразу было
видно: иностранец. В армию его не взяли по зрению. Белла и Леон доставали маме
и Рае бесплатные билеты, которые они называли контрамарками, в клуб и театр.
Иногда – и мне с Лёней на утренники, где мы часто встречали и Розу. Иногда маме
приносили американские консервы - предел желаний: тушёнку и лярд - это такой
белый жир, пальчики оближешь! Понятно – так мне казалось в то время, сейчас –
не уверен. А мне и братишкам, приходя, Белла и Леон дарили если не по леденцу,
то по сахарку. А мама сшила из кусочков овчины, которые разрешили ей понемногу
собирать в мастерской, бурки сначала мне, потом Лёне, Руфе и Розе. Помню,
проблема была с калошами к буркам, чтобы ноги не промокали. К моим подошли
калоши от валенок, из которых я «вырос».
Но за всеми этими буднями где-то внутри оставалась
тревога, передававшаяся мне от мамы, а у мамы, очевидно, неизбывная,
наследственная тревога еврейских мам. Да и как могло быть иначе: на её глазах
бандиты убили отца, изнасиловали младшую сестрёнку – я, понятное дело, тогда об
этом ещё не знал, а если бы услыхал – не понял бы, что это такое. И после этой
трагедии - тревога за брата и жениха ещё в первую мировую. Тревога за родных,
уехавших и тяжело устраивавшихся в Америке. Тревога за мужа, не раз арестованного,
выселенного из Москвы, а вместе с ним – за себя и, главное, за детей. И вот
теперь – тревога за жизнь мужа, пропавшего на фронте. Не говоря уже о тревоге
за полуголодных детей, да и за себя, потому что без неё – неизвестно, что будет
с ними. А вокруг – тиф брюшной и сыпной, обморожения, воспаления, менингит…И
нет лекарств. Война. Всё для фронта, всё для победы…
И всё-таки вести с фронта, разгром немцев под Москвой
поддерживают всех нас. Буквально весь город пересмотрел фильм, который так и
назывался: «Разгром немецко-фашистских войск под Москвой». Мы ходили дважды.
Разбитые танки фашистов, сбитые самолёты, убитые эсэсовцы, длинные колонны
пленных. И парад на Красной площади, Сталин на трибуне мавзолея воодушевляли
людей. Но не возвращали убитых и не заменяли письма ещё живых.
Маме сочувствуют все, и она – всем. Каждую неделю в нашем
доме женщины собираются и гадают. Даже получившие похоронные на что-то
надеются Между прочим, извещение о том,
что глава семьи на фронте пропал без
вести, хотя и оставляет надежду, зато хуже тем, что семья такого человека не
подпадала под определение семьи фронтовика. Логика: а вдруг солдат не погиб на
фронте, не скрывается в лесах в числе попавших в окружение, не попал раненым в
руки врага, а струсил, сдался в плен или просто перешёл на сторону противника.
И хотя таких было сравнительно немного, страдали семьи всех получивших
извещение: «Пропал без вести». Им не полагались пособия и льготы семей
фронтовиков. Когда зашла речь о таком случае, тётя Лиза сказала маме:
- Тебе такое не пришлют. Ты соображай, однако: если фрицы
убивают без разбору всех ваших, - разве твой мужик, да ещё и доброволец, за тем
шёл, чтобы сдаться? – и замолчала. Всем было понятно, что мог и раненым попасть
в плен, и быть пристреленным, и… Чего только не бывало: к этому времени, и в
тылу о войне знали все и всё. Каждый день прибавлял калек и в нашем небольшом
городке.
В один из воскресных вечеров под руководством тёти Ани
наш дом почти в полном составе гадал на сожжённых газетах. Мне было жаль газет:
ведь и они были дефицитом. Мы в школе писали на них между строк, разрезая и
сшивая в тетради. А то и забеливали
страницы, сушили и писали на высохших
жёстких листах. Позднее и газеты стали печатать на забеленных листах старых
газет: что делать? Не было бумаги. Но для гадания, для поддержания надежды – нашли.
На противень или большое блюдо кладётся ком плотно смятой
газеты и поджигается. Гасится, уже не помню как, в стадии сгоревшей, но не до
конца. В тёмном помещении при подсветке сзади свечой или керосиновой лампой на
стене – чёткая тень от обгоревшей бумаги. Не спеша вертя противень или блюдо,
можно, при достаточной степени воображения и, главное, при желании увидеть то,
что хочешь или не хочешь увидеть. Когда очередь дошла до гадания на отца, все
увидели на стене, - и я сам тоже, как сейчас помню – контур движущегося (при
повороте блюда) эшелона с танками и пушками. Значит, наш отец жив, - решили
единогласно, а мама всё равно вытерла глаза. Надо же было верить, хотя бы в
чудеса.
Комментариев нет:
Отправить комментарий